Владимир Булат

ЛИШЬ БЫ НЕ БЫЛО ВОЙНЫ

ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК В ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ ВОШЕЛ В КАБИНУ ОБЫКНОВЕННОГО ПЕТЕРБУРГСКОГО ЛИФТА, И О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО ДАЛЕЕ.

 

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ К РОМАНУ

Название настоящего произведения проделало сложную эволюцию. Первоначально оно было "Медный век" -- по аналогии с "золотым" и "серебряным" веками русской истории и культуры. Но потом было выбрано более "говорящее" -- "Лишь бы не было войны". Подзаголовок "Правдивая история о том, как молодой человек в один прекрасный день вошел в кабину обыкновенного петербургского лифта, и о том, что произошло далее" навеян средневековьем, чье дыхание присутствует на каждой странице романа.

Замысел романа зрел у меня на протяжении последних четырех лет, хотя культурные и политические акценты менялись с течением времени. Лишь в феврале 1996 года я приступил к написанию данного варианта. Поиск всевозможных материалов значительно затруднял работу, однако к декабрю того же года я явно перешагнул экватор, а к августу 1997 года роман был окончен.

Тема романа -- альтернативный мир, в котором история делает иной зигзаг, нежели в известном нам ее варианте. Несмотря на легкую "кощунственность" первоначальной установки (мир и дружба с Германией), она не столь уж нова в современной фантастике. Наиболее интересным произведением на эту тему является роман красноярского фантаста Андрея Лазарчука "Иное небо", в котором история еще более "кощунственна": СССР делится подобно послевоенной Германии между Германией (европейская часть) и демократической Сибирью, а в Европе на немецких штыках возникает германизированный вариант "Общеевропейского Дома". Если десять лет назад сама постановка вопроса об альтернативном варианте истории второй мировой войны была нелепа, то в последние пять лет дожившие освободители Варшавы и Берлина лицезрели дальнюю перспективу этих побед для главной страны-победительницы. Это разочарование итогами "потсдамското" пятидесятилетия повлияло и на автора настоящего романа, хотя этим идейная подкладка произведения далеко не исчерпывается.

Главный герой неким сказочным образом (в кабине лифта) проникает в параллельный мир, где живет он сам, его родные и знакомые, но который ответвился от известного ему варианта истории в то самое злополучное утро 22 июня 1941 года, когда немецкие самолеты полетели бомбить не Киев, а Каир. Мировая история "развернулась" на 180 градусов. Итак, 1996 год: пятьдесят пять лет назад завершилась победой Германии вторая мировая война, мир разделен между четырьмя империями: США, Германией, СССР и Ниппонией. В западном полушарии наконец-то восторжествовала доктрина Монро -- Америка принадлежит американцам. В Германии правят уже четвертый фюрер немецкого народа -- тот самый Курт Вальдхайм, который в нашем мире в 1971-1981 гг. был генеральным секретарем ООН. Советский Союз возглавляет человек, погибший грудным младенцем в первый день своей жизни, совпавшим с первым днем Великой Отечественной войны. Он остался жив подобно двадцати миллионам своих соотечественников. Наконец, Ниппония сочетает в себе самурайский дух с экономическим чудом на огромных просторах от Явы до Сахалина.

Образ главного героя ни в коем случае не является автобиографическим; мне уже давно хотелось создать обобщенный образ "старого русского" -- молодого человека с высшим образованием, антикапиталиста, не обремененного крупными денежными суммами и вниманием женщин, для которого патриотизм -- от слова репатриация. Фабула двойничества достаточно традиционна в русской литературе.

Роман является однозначно антивоенным и неопровержимо доказывающим бесперспективность и бессмысленность русско-германских войн. Это что же? одна моя половина пойдет воевать против другой?! -- говорит один из героев романа -- внук Штольца и Обломова.

Завершающая сцена наиболее трудна для изображения -- в ней итог долгого путешествия Вальдемара в свое прошлое и будущее.

 

СЛОВАРЬ ГЕРМАНИЗМОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ

 

АВТОВАГЕН -- автомобиль

БАНХОФ -- вокзал

ВАЛЕНА -- альтернатива

ГЕШТАЛЬТГИМНАСТИКА -- аэробика

ЗОНТАГ -- уикэнд

КЮНСТЛЕР -- артист-нееврей

ЛЕРЕР -- наставник

МАХТ -- крутой (сленг)

РАУХЕР -- компьютер

РЕЙХСБАННЕР -- старонемецкий кайзеровский флаг

УНТЕРШРИФТ -- автограф

ФАРБЕН производство

ФАУСТАРБАЙТЕР -- человек физического труда

ФЕРЕЙНЫ -- каникулы

ФОЛЬКСВОНУНГ -- народная квартира (45 кв.м полезной площади)

ФОЛЬКСГЕЙСТ -- народный дух

ФЮРЕРСВЕТЕР -- солнечный день в апреле-мае

ФЮРНАМЕ -- имидж

ХАНДЛУНГ -- супермаркет

ЦВИШЕНФАЛ -- инцидент

ШЕЛЬМА -- мошенник

ШЛУБ -- финал, конец фильма

ШТРУДЕЛЬ -- рулет

ШТУРНАРБАЙТЕР -- человек умственного труда

ЮДЕНБЛОК -- еврейский квартал

 

ПРОЛОГ

20 февраля 1996 года, в разгар самых жестоких морозов, я, только что сдав последний государственный экзамен в университете, зашел к своему давнему другу и однокласснику Алеше с целью наладить недавно подаренный мне на день рождения миниатюрный телевизор. Возвращаясь от него и неся довольно легкий телевизор в кожаной сумке, я спустился на лифте с шестого этажа и вышел на Московский проспект недалеко от метро "Московская". Морозец был, что называется, знатный, и я заторопился к троллейбусной остановке. Несколько удивило меня по дороге отсутствие рекламы на тех местах, где она висела еще три часа назад, но поскольку я -- антикапиталист и феодальный социалист, подсознательно это нисколько не показалось мне неестественным. Но велико же было мое удивление, когда у самого входа на площадь я увидел раскачивающуюся на тросах над проезжей частью выложенную фонариками надпись:

ПАРТИЯ -- ЧЕСТЬ И СОВЕСТЬ НАШЕЙ ЭПОХИ!

Я остановился. На предвыборный плакат это не походило, да и до президентских выборов оставалось еще четыре месяца. Нет, надпись напоминала те добротные пудовые лозунги, какие и сейчас можно отыскать на задворках Санкт-Петербурга. Впрочем, вид целого выводка коммерческих ларьков и многочисленных торговок цветами меня успокоил. Быстро темнело, и в ближайшем ко мне киоске "Союзпечать" вместо продававшихся тут же три часа назад кассет и сигарет продавались газеты. Я подошел, заглянул. "Правда", "Советская Россия", "Родные просторы", "Ленинградская правда", "Труд", "Комсомольская правда"... Такие газеты как "Санкт-Петербургские ведомости", "Невское время", "СПИД-инфо" напрочь отсутствовали. Среди журналов -- "Огонек", "Юный натуралист", "Крокодил" и большой хорошо иллюстрированный журнал Германия с готической надписью 50-й съезд Национал-социалистической немецкой рабочей партии в Нюрнберге. Я остолбенел и стал озираться. Вокруг ходили туда-сюда люди в куртках, шубах, меховых шапках. Один в пыжиковой шапке, с виду рабочий, купил в киоске газету "Правда", уплатив за нее 5 копеек!

У меня еще с советских времен сохранилось девятнадцать копеек по одной монете, которые мы в вузе использовали в карточных играх в качестве ставок. Я достал их из поясной сумки и купил на всю эту сумму три газеты: "Правду", "Советскую Россию" и "Комсомольскую правду".

Нет, я не попал в прошлое, как мне показалось в первый момент. Шапка первой же газеты была датирована 20 февраля 1996 года, вторником. Передовица "Правды" сообщала о внеочередном пленуме Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза. Доклад о международной обстановке делал Генеральный Секретарь ЦК КПСС Алексей Иванович Архипов. Перечислялся состав Политбюро: Бояров, Виноградов, Калашников, Кравчук, Молчанов, Шеварднадзе. Пленум наметил новые подходы к урегулированию положения в Бенгалии и Ассаме и принял решение о деятельной поддержке братских коммунистических партий этих стран. А в Киеве на пленуме ЦК КПУ украинские коммунисты избрали Первым секретарем Олега Васильевича Кошевого. Ниже были помещены фотография и биография избранника: родился в 1926 году, с 1942 -- на комсомольской работе, с 1950 -- первый секретарь Краснодонского райкома комсомола, с 1953 -- первый секретарь Сталинского обкома комсомола, с 1956 -- на партийной работе, депутат Верховного Совета Украинской ССР, депутат Верховного Совета СССР 8, 9, 10 и 11 созывов, министр угольной промышленности Украинской ССР с 1980 года и член Политбюро ЦК КПУ с 1984. Далее шли довольно тривиальные статьи об успехах промышленности и перспективах сельского хозяйства, о новых изобретениях и освоении космоса, о всесоюзном социалистическом соревновании в преддверьи XXX съезда КПСС, должного собраться в мае.

Международная полоса открывалась сообщением о братской помощи Советского Союза Народной Республике Иран в строительстве второго энергоблока АЭС в Бушире. Статья о выборах в Верховный Народный Совет Белуджистана. Министр иностранных дел Империи Ниппон Ямада нанес визит в столицу Германского Рейха -- Берлин. Министра принял рейхсканцлер и фюрер немецкого народа Курт Вальдхайм. Ангольские правительственные войска продолжали тяжелые бои с формированиями проамериканской группировки УНИТА на востоке страны. Президент США Билл Клинтон включился в президентскую предвыборную гонку. На ферме в Австралии появилась двухголовая телка. Старейшей женщине в мире -- французской киноактрисе -- исполнился 121 год.

Я выбросил газеты в урну и сел на скамью рядом.

Из всего следовало, что я -- в каком-то параллельном мире, где существуют СССР и Германский Рейх. Существую ли в нем я?

Ленинград вокруг меня вроде бы ничем не отличался от того, какой я знал ранее, каким он был до перестройки. Сновали троллейбусы, ходили люди, молодая мама везла на санках румяного малыша в серо-зеленой шапке из искусственного меха. Мимо меня прошли три девушки школьного возраста. Невзирая на лютый мороз, они ели мороженное.

Я побрёл по Московскому проспекту в сторону Пулково. Как я и ожидал, на площади Победы не было памятников защитникам Ленинграда. Вместо них возвышалась комическая ракета, а над домами окрестных улиц плыл памятник Юрию Гагарину. Площадь именовалась Площадь 12 апреля. Тут я заметил, что дома в перспективе Московского проспекта -- не современные железобетонные коробки, а те же "сталинки", что и у "Московской". Они, пяти-шестиэтажные, шли ровным строем, а когда я заглянул в ближайшую арку одного из таких домов, в глубине микрорайона толпились выводки обшарпанных пятиэтажек, сильно смахивающих на известные "хрущевки".

На одном из домов была выбита дата его постройки 1946. Уже совсем стемнело, мороз крепчал, и я побрел назад. Я зашел в книжный магазин, сияющий световой рекламой, и осмотрелся. На окне висела большая политическая карта СССР и окрестностей. Столица -- Москва. Мой наметанный взгляд сразу же отметил незнакомые очертания республик и областей. Япония владела всем Сахалином и Курильскими островами. Северо-Восточный Китай именовался Маньчжурией. Монголия, Уйгурия, Белуджистан, Афганистан, Иран и Турция были народными республиками. На западе СССР граничил (с севера на юг) с Финляндией, Германией, Венгрией, Румынией. Граница соответствовала границе 1941 года.

Я повернулся к книжным полкам. Разумеется, отсутствовала американская бульварная литература. Первое, что бросалось в глаза, было широкоформатное подписное издание Аркадия Гайдара в десяти томах. Рядом -- книги Шолохова, Эренбурга, Ахматовой. Дальше множество книг неизвестных мне авторов с немецкими и русскими фамилиями. Международный ежегодник за 1994 год. Сказки Андерсена. Переводной сборник немецкой фантастики Руны. "Дальневосточные мемуары" Черняховского. Шагая вдоль прилавка, я дошел до школьных учебников. Тут я попросил показать мне учебник истории СССР для десятого класса. Продавщица странно на меня посмотрела (я ведь был одет в китайский пуховик) и подала сине-красную книгу. Как я и ожидал, повествование начиналось с 1937 года, когда "были заложены основы социалистического строя". Неожиданно резко было написано о внутрипартийной борьбе, о вредительстве троцкистов, которое сорвало выполнение двух первых пятилетних планов, и повлекло перегибы в коллективизации и голод 33-го года. Троцкий был ликвидирован в 40-м году, и это стабилизировало ситуацию в стране. В сороковых годах шла борьба с космополитами. В области внешней политики выделялось добрососедство с Германией, "доказавшее принципиальную возможность мира и дружбы государств с различным общественным строем". В сорок втором году был выполнен третий пятилетний план, а народы Турции, Ирана и Афганистана избрали под руководством марксистский партий народно-демократический строй.

Я отложил книгу. Неясным для меня оставался лишь тот момент, в который произошел мой переход в этот мир. Когда я выходил от Алеши, я был еще в том мире, где Ельцин, Великая Отечественная война и наглая морда правозащитника Ковалева. А когда я оказался на улице, я уже был здесь. Стало быть, в иной мир меня доставил обыкновенный лифт в "сталинском" доме.

Если я, -- рассуждал я далее, -- прибыл сюда на лифте, то и обратный путь я могу проделать таким же образом. Я уже спешил к знакомому дому, когда новая мысль остановила меня. Куда торопиться? Дома меня хватятся только послезавтра, потому что мама -- в санатории в Старой Руссе, а наш телефон как на грех сломан. Не разумнее ли повременить с возвращением, получше изучить окружающий мир, а главное -- технику перехода в это пространство? Но твердой уверенности, что я войду в лифт и выйду на нужной мне станции, у меня уже не было. Способ проверки (а именно -- положить в лифт какую-нибудь вещь и нажать, не входя внутрь, на кнопку шестого алешиного этажа: если, поднявшись на шестой этаж, я не обнаружу этой вещи в лифте, значит, связь действует) мог быть применен только в современных лифтах, а это был старый решетчатый, с железной дверью, запускавшийся только при наличии внутри пассажира.

Выбирать, однако, не приходилось. Я вошёл в подозрительный лифт, закрыл за собой решетчатую дверь и отодвинул упругие деревянные створки. Ничего не произошло, я был все еще в мире, где 9 мая было обычным днем календаря. Тогда я осторожно нажал на кнопку шестого этажа. Лифт тронулся, а я стал прислушиваться к своим ощущениям. Снова никаких изменений. Едва лифт остановился, как загудела алешина дверь, и вскоре он сам появился на лестничной площадке.

-- О! Вальдемар, -- воскликнул он. -- А мне говорил, что поехал в библиотеку.

И верно, я сегодня собирался в библиотеку. Но как спросить его, виделись ли мы полчаса назад? Я решил спросить в лоб:

-- Ты за кого собираешься голосовать?

-- А что, скоро выборы? -- переспросил он.

-- Да, в июне... выборы президента...

-- Какого президента?.. Ты что-то путаешь, Вальдемар...

-- И верно... верно... -- поспешно согласился я. Значит, я не смог вернуться обратно. Это меня и радовало, и печалило. Если Алеша узнал меня, значит, я есть в этом мире, а это, как нетрудно догадаться, многое меняло в моем положении.

-- Если ты в столь иронической форме намекаешь на выборы президента США, то они будут не в июне, а в октябре, -- продолжал он, явно задетый. -- А если ты намекаешь на мою англоманию, то я думаю, это не такой уж криминал. В "Правде" вот пишут о недопустимости прогерманского уклона во внешней политике и неприемлемости для советской идеологии национал-социалистического тезиса о неравенстве рас... Что там у тебя? -- сменил он тему, заметив мою ношу.

-- Да вот... -- купил сегодня, -- я показал ему телевизор, налаженный им же час назад (к счастью, отечественного производства, по поводу чего Алеша всего час назад иронизировал).

-- "Электроника", говоришь. Странно, никогда не встречал такой марки. Такие, правда, выпускали в Риге лет двадцать назад.

-- Это новая модель.

-- Так, я сейчас спешу. В восемь я должен быть на Техноложке. Сколько такой?

Телевизор стоил миллион ельцинских рублей или двести долларов США.

-- Сто тридцать пять рублей, -- закончил я расчеты. -- У тебя найдется двушка?

Мы уже спускались на лифте. Я с надеждой выглянул из темного подъезда, но нет: Россия там была советской. Алеша порылся в карманах и дал мне маленькую монетку в две копейки.

-- Я к тебе, собственно, за этим и зашел. Я ключ потерял, и теперь надо домой дозваниваться, пока кто-то придет...

Алеша усмехнулся и предложил:

-- Поехали со мной. У нас там встреча, девчонок позвали, и Серый будет.

-- Рад был бы, но нет... Мне домой надо... И вот что еще... Мне стыдно признаться, но я забыл свой телефон. У меня такое иногда бывает.

-- Да что с тобой сегодня? Совсем заучился! -- и Алеша назвал телефон из восьми цифр (здесь, видимо, уже была общегосудаственная телефонная сеть). Мы вошли в метро.

-- Ну, пока, звони.

Алеша прошел через контроль, ловко показав карточку, а я направился к автомату и после двух долгих гудков услышал в трубке собственный голос:

-- Алло!

А у меня и язык отнялся, С чего начать?

-- Вальдемар Тарнавский, -- я как мог, изменил свой голос, -- вам звонят из университета. Мне поручено передать вам вашу работу.

На том конце провода почувствовалось замешательство:

-- Какую работу? Как вы хотите?

-- Где вы живете?

-- Улица Героев Халхин-Гола, дом 3, квартира 14.

Такой улицы я не знал.

-- А где это?

-- Это Юго-Запад. Доезжаете на метро до станции "Кораблестроительный Институт", -- объяснял он, -- а там направо по проспекту Стачек метров двести.

Мне ничего не оставалось, как ответить:

-- Хорошо, спасибо, я скоро буду, -- и повесить трубку.

Над автоматом висела металлическая карта Ленинградского имени Ленина ордена Ленина метрополитена. Я долго, подобно дремучему провинциалу, изучал её. Ленинград не превышал по размерам знакомый мне город, но восемь линий метро переплелись такой невообразимой паутиной, что я далеко не сразу нашёл нужную. Она начиналась в Невском районе, на улице Дыбенко, пересекала Невско-Василеостровскую линию с переходом на Ломоносовскую, через две станции ("Тегеранская" и "Проспект Славы") пересекала Московско-Петроградскую линию с переходом на "Московскую", потом пересекала Кировско-Выборгскую линию с переходом на "Ленинский проспект" и шла вдоль Ленинского проспекта: станции "Кораблестроительный институт" и "Улица Андропова". Поскольку Великой Отечественной войны не было, должна отсутствовать вся связанная с нею топонимика.

Я прошел через метрополитенный контроль, хладнокровно предъявив контролерше свою студенческую карточку, чья стоимость равнялась стоимости "москвича". Тут мне вспомнился чешский анекдот о человеке, который всякий раз, входя в метро, предъявлял контролерше разные бумажки: от свидетельства о рождении до справки по болезни, а под конец помахал просто рукой. Через пять минут я уже мчался в переполненном вагоне метро. Приятно удивило меня отсутствие настырной рекламы. А люди вокруг все те же, что и обычно: веселые, грустные, задумчивые, многие читают.

Станция "Кораблестроительный институт" была украшена скудным орнаментом на морскую тему и не имела эскалатора. Разумеется, нигде не сидели попрошайки. Мороз на улице все крепчал, и мои глаза заслезились. Здания вокруг тоже смахивали на сталинскую архитектуру: массивные формы, фигурные балконы, арки, лепные карнизы, шпили. Все это строительство должно было занять много времени и средств, но если этим людям не пришлось восстанавливать 1400 городов и поселков, они могли позволить себе такую роскошь. А в просветах между этими дворцами проглядывали самые убогие "хрущобы" с мусорными баками во дворах. Мой двойник жил в доме похуже "сталинки", но получше "хрущевки" на тихой улице Героев Халхин-Гола, почти совпадающей в пространстве с улицей Лени Голикова. Впрочем, это не зависело от исторических случайностей.

Я поднялся на пятый этаж и позвонил в нужную дверь. Открыл мне сам Вальдемар. Его удивление длилось гораздо короче, чем я мог ожидать.

-- Я сразу узнал тебя, -- пояснил он. -- Ты звонил мне по телефону. А четыре дня назад мне приснился дурацкий сон: прихожу я домой, а там я сижу. Откуда ты?

-- Из другого мира.

-- Понимаю, -- он старался вести себя, как ни в чем не бывало: этакий дачник, принимающий марсианина. -- Из какого?

-- Судя по тому, что я уже успел узнать, наши миры разветвились в 1941 году.

-- Проходи, -- пригласил меня он. -- Я сейчас один.

Мы вошли в просторную комнату, служившую ему спальней и кабинетом -- если позволительно будет в конце XX века проводить такие градации. На столе стоял миниатюрный новенький телевизор, по которому шла какая-то юморина: несколько молодых людей в альпийский шапочках плясали и пели:

Солнечный круг --

Дойчланд вокруг...

Айн, цвай, драй,

Фридрих Энгельс.

Айн, цвай, драй.

Доктор Геббельс.

Айн, цвай, драй,

Пчела Майя!

Айн, цвай, драй,

Ну и я!

Вальдемар заметил, как я впился взглядом в экран, но все же отключил его. Тогда я увидел над стулом крупную цветную фотографию. На ней Вальдемар обнимал ту самую девушку, которую и я любил (увы, безнадежно) в своем мире.

-- Это...

--...моя супруга. -- ответил он со свойственной мне рисовкой.

Мы подошли к зеркалу. Действительно, мы были идентичны. Только мои волосы были короче, ведь я недавно постригся. Одновременно мы машинальным движением коснулись своих челюстей: и у него, и у меня не хватало одного зуба, удаленного шесть лет назад.

-- У вас нашли способ путешествий в параллельные миры?

-- Нет. Это произошло случайно. Я опускался на лифте, возвращаясь от нашего с тобой "общего друга", и... попал сюда.

-- А как же ты меня нашел?

-- Мне подсказал это Алеша, твой номер телефона.

Он думал. Потом еще раз внимательно рассмотрел меня, перевел взгляд на мой пуховик и кожаную сумку с телевизором. Я как мог подробно и кратко рассказал о нашем варианте истории.

-- Это маловероятный вариант истории, -- пожал плечами мой двойник. -- А у нас все было иначе. С Германией мы никогда не воевали. Были, конечно, охлаждения отношений, особенно при Хрущёве, но война... Нет. А вот с Ниппонией, действительно, война была, в 52-м году, потом умер Сталин, и новые руководители заключили договор: Хрущев-дурак вторую половину Сахалина отдал. Ниппония же четыре года всевала с Америкой, и их война закончилась ядерными ударами: американцы уничтожили Хиросиму, а ниппонцы три дня спустя -- Лос-Анджелес... А потом наступил так называемый "вооруженный мир". Германская победа привела к развалу колониальной системы, и теперь все четыре империи борются за влияние в тропических странах. За нас -- Куба, Ангола, Эфиопия. Германские сателлиты -- Палестина, Заир и Мадагаскар. Американцы хозяйничают в Западном полушарии, а Ниппон -- в Юго-Восточной Азии, -- он протянул мне большой географический атлас.

Я полистал. Действительно, в центре Европы простирался от Вогезов до Немана Священный Рейх Германской Нации. Италия владела почти половиной Средиземного моря. На месте Израиля было Арабское Государство Палестина со столицей в городе Аль-Кудс. Индия дробилась на множество мелких государств.

-- Странно, -- произнес я наконец, -- мы живем в разных мирах, однако, мы похожи до неотличимости, мы живем в одном и том же районе одного и того же города, у нас есть как минимум один общий знакомый. Тебе это не кажется странным?

-- Да, странно, -- согласился он, пожав характерным для меня жестом плечами. -- Из этого следует, что события последних пятидесяти пяти лет не повлияли или почти не повлияли на историю нашей семьи... Давай-ка сверим вехи.

Мы назвали с десяток наших знакомых и обнаружили, что процентов на семьдесят эти реестры совпадают. Потом мы взяли по машинописному листу, и каждый самостоятельно набросал наше генеалогическое древо. У него оно оказалось богаче.

-- Это вполне естественно. В твоем варианте -- двое погибших на войне. Младший брат деда, Аркадий, кстати, до сих пор жив. Ему уже семьдесят. Он работал в управлении Литовского МГБ. А это его потомки...

У меня оставался последний аргумент:

-- Но ведь наши с тобой дедушка и бабушка познакомились только благодаря войне.

-- Как именно?

Я рассказал.

-- А в нашем варианте, -- возразил он, -- все было иначе. В 1947 году над американским штатом Монтана появилась летающая тарелка. Тогда все четыре империи стали строить систему слежения за подобными объектами: все думали, что это тайное оружие соседей. И вот представь, по всему Советскому Союзу строится система наблюдательных станций. Это у Чингиза Айтматова в романе И дольше века длится день описывается. Один из таких объектов устраивается в Гуляй-Поле. А дед в это время как раз окончил авиационное училище...

-- Он поступил туда, невзирая на дворянское происхождение? -- удивился я.

-- В сорок первом году все классовые ограничения были сняты. Таким образом, мы нейтрализовали эмиграцию и вернули в страну добрую половину инженеров, писателей и военных, бежавших от троцкистов в гражданскую войну. Так вот, его как раз и командировали в Гуляй-Поле как специалиста. А там он и познакомился с самой красивой девушкой городка -- школьной учительницей.

-- Все равно странно... После войны у нас на одного жениха приходилось по десять невест, но у вас... Ей тогда было двадцать два года. Почему она не вышла замуж до тех пор?

-- У нее был жених, но он попал под трактор в сорок третьем году.

-- А в моем варианте он в то же самое время воевал под Курском...

-- Под Курском?!! Вы что? от немцев до Курска бежали?!

-- Хуже. Немцы дошли до Сталинграда.

-- Однако! Ну и вояки у вас там!

-- Это ваши же вояки. Только у вас, поскольку вы не воевали, их некомпетентность не вылезла наружу -- отсиделись вы. А мы за это очень дорого заплатили.

-- Ну, мы тоже полмиллиона положили на Амуре в пятьдесят втором. И все же личность Сталина, я считаю, положительна и необходима в советской истории. Он уберег нас (да и вас) от троцкистской нечисти и космополитических вырожденцев. Видишь ли, в двадцатые годы была единственная валена: между Сталиным и Троцким...

-- Валена? -- переспросил я.

-- Германоязычное слово. Означает выбор.

-- У нас говорят: альтернатива. Англоязычное слово.

-- Ах да! у вас же Америка самая главная страна. Удивительно, как могли эти забитые эмигранты так возвыситься? У вас какой-то нереальный вариант истории.

-- В принципе я с тобой согласен. Но неужели все вы -- наивные коммунисты?

-- Коммунизм бывает разный. Мы ж не троцкисты. Россия -- цель, коммунизм -- средство. Да, мы уж и не столь наивны, как десять лет назад.

-- По дороге сюда я видел коммерческие ларьки....

-- Да, пять лет назад у нас разрешили мелкое предпринимательство. Разумеется, под партийным контролем.

-- А ты в партии?

-- Нет, но собираюсь вступить... О, уже восемь! Я побегу в фотоателье, надо забрать фотографии. Если в мое отсутствие придет Виола, веди себя, как ни в чем не бывало. Скажи, что идешь за фотографиями, и поджидай меня у подъезда. Завтра у нас суббота? Да?

-- И у нас тоже.

-- В понедельник у меня последний экзамен сессии. Диалектический материализм! У вас, небось, такого не учат.

В коридоре он заглянул в мою кожаную сумку:

-- Это оттуда?

-- Да.

-- Ладно, потом посмотрим. Пошел я.

И он исчез.

Я, оставшись один, обошел обе комнаты. Мебель и прочая обстановка были иных конструкций, однако телевизор, как и у меня, назывался Радуга 716. Но меня больше заинтересовали книги, куда многочисленнее моих. Многие были мне незнакомы, другие соответствовали моим, многих из имеющихся у меня тоже не было. Десятитомник Сталина, сочинения Гракха, Бабефа в четырех томах. Международные ежегодники начиная с 1957 года, "Россия в 1913 году", Л.Н.Гумилев Этногенез и биосфера Земли, Иерусалимский процесс в трех томах.

Последние я полистал. Оказывается, в августе 41-го года германская армия заняла Палестину, а год спустя в Иерусалиме открылся под председательством доктора Фрайслера процесс над сионистами. В числе подсудимых -- Менахем Усышкин, Давид Бен-Гурион, Мартии Бубер, Хаим Вейцман и другие. В материалах процесса -- тексты Ветхого Завета, Талмуда и Протоколов сионских мудрецов, свидетельские показания местных жителей-арабов и граждан различных европейских стран. Семьдесят главных обвиняемых были приговорены к публичной смертной казни, а Иерусалим отдан арабам и переименован в Аль-Кудс. Советский Союз признал основные положения Иерусалимского процесса в декабре 49-го года.

Художественная литература несколько беднее. Книги Набокова, Генриха Сенкевича и Экзюпери отсутствовали. Зато стоял шеститомник Аркадия Гайдара с фотографией престарелого писателя в первом томе (романы "Целинные годы" 1958 года, "Он сказал: Поехали!" 1962 года, "Сибирские истории" 1977 года). Помимо общеизвестной классики было еще несколько неизвестных мне фамилий: Соколов, Заварзин, Романовский...

Пока я пролистывал книги, в замке захрустел ключ, и я услышал свой голос:

-- Да, это действительно так! Я и сам сначала не поверил! Когда видишь самого себя, это невероятно. Но если невероятное становится очевидным, его принимаешь как факт.

-- Где он сейчас? -- этот голос, без всякого сомнения, принадлежал моей возлюбленной Виоле. Вернее, ее двойнику из этого мира.

-- Да здесь. Вальдемар!

Я вышел. Блондинка Виола была восхитительна в своей мягкой белой шубке из заячьего меха. А мой двойник помогал ей разуться, наклонившись к ее коленям, как не раз наклонялся я. При моём появлении Виола вскрикнула.

-- Извините, -- забормотал я, пытаясь как бы оправдаться, -- я сам не знаю, как это произошло... Это, конечное невероятно, но...

Через полчаса мы ужинали. На столе -- копченая мойва, бутерброды, чай с клубничным вареньем.

-- А где мама? -- поинтересовался я.

-- Она вышла замуж... за немецкого барона... полтора года назад, --отвечал мне мой двойник в перерывах между пережёвыванием пищи.

-- И живет в Германии?

-- Разумеется. Берлин. Геббельс-штрассе, 14.

-- А я там, -- кивнула Виола в мою сторону, -- есть?

-- Да, -- только и смог ответить я.

Я чувствовал себя в самом что ни на есть дурацком положении и старался не смотреть на нее.

-- Вот что я придумал, -- сказал после некоторого молчания мой двойник. -- Ты можешь через три дня съездить в Германию. Дело в том, что туда должен ехать я, у меня уж все готово: все документы, справки, виза и все такое, но мне не хотелось бы сейчас никуда ехать: я тут диплом пишу, и работы в училище много (я преподаю в Высшем Военном-Политическом Училище МГБ). Съездишь?

-- Хорошо, -- ничего другого мне и не оставалось сказать. -- Но ты введи меня в курс дела, чтобы я там глазами не хлопал.

-- Ты немецкий знаешь?

-- Более-менее.

-- Ну, это не беда, полистаешь разговорник. Барон, Иоганн фон Кампенгаузен, милейший человек пятидесяти лет, полковник люфтваффе, истинный ариец, воевал в Африке, интересуется русской классической литературой, на досуге музицирует. Он вдовец, и у него пятилетняя дочь Кунигунда, в которую мама влюблена без памяти. Его младший брат Отто -- профессор генетики и евгеники Кенигсбергского университета, немецкий вариант Жака Паганеля. У него двое детей: наш с тобой ровесник курсант танковой академии войск СС Харальд (мировой парень) и Ингрид -- студентка-энтомолог (она же -- активистка университетского комитета Союза немецких девушек, а также член молодежной секции Союза арийских писателей, ибо она поэт в стиле Ахматовой -- мне, во всяком случае, так показалось). Ее опасайся больше всего: эта валькирия видит людей насквозь. Жена дяди Отто -- тетя Свава, полунорвежка, выглядит лет на пятнадцать младше своего возраста (я подозреваю, что муж делает на ней какие-то генетические опыты, потому что не может сорокалетняя женщина так юно выглядеть!) Все они, естественно, аристократы до мозга костей и ужинают за столом из шестнадцати кувертов (так что, будучи на свадьбе, я чувствовал себя хамом). Прислуга у них вся из итальянок и болгарок, так что можешь при случае завязать интрижку, -- продолжал он, но осекся под пристальным взглядом Виолы. -- Уже девять: пора "Время" смотреть.

Когда я чистил зубы в ванной, я услышал, как Виола спросила своего мужа:

-- Ну и что потом?

-- Побудет недельку в Рейхе, -- довольно беспечно ответил тот, -- вернется -- дальше видно будет. Но в МГБ пока о нем заявлять не будем. Не забывай, что точно так же, как он здесь появился, он и исчезнуть может в любую минуту.

Это лишило меня последних крох оптимизма, которого и раньше у меня было немного.

-- Если Алеша Данилчук тебя спросит о нашей с ним встрече сегодня, -- сказал я ему, выйдя из ванной, -- скажи...

-- Понял, все понял, -- закивал он.

Виола тем временем уже включила большой телевизор в зале и забралась в большое мягкое кресло. Я сел поодаль на диван.

-- А как у вас с экологией? -- неожиданно спросила она.

-- Скверно, -- констатировал я. -- Но нет худа без добра: закрывшиеся заводы перестали загрязнять атмосферу.

Экран засветился на полуфразе диктора:

-- ...дружественный визит президента Арабского Государства Палестина господина Ясира Арафата в Москву. У трапа самолета в Шереметьеве высокого гостя встречали министр иностранных дел СССР Владимир Михайлович Виноградов и член Политбюро ЦК КПСС Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе. В приветственной речи, произнесенной высоким палестинским гостем в люфтхафене, Ясир Арафат пожелал мира и благоденствия великому советскому народу, построившему справедливый социализм.

-- Кортеж автовагенов с палестинской делегацией в сопровождении эскорта мотоциклистов проследовал по улицам столицы и прибыл в Кремль, где господин Ясир Арафат был принят Генеральным Секретарем ЦК КПСС Алексеем Ивановичем Архиповым. В честь высокого гостя был дан обед.

-- В центральных газетах страны опубликован Закон об изменениях и дополнениях к Закону об индивидуальной трудовой деятельности, принятый на очередной сессии Верховного Совета СССР в декабре 1995 года. Новый закон ужесточает санитарно-эпидемиологический контроль над частными закусочными и кафе.

-- Советская делегация во главе с членом Политбюро ЦК КПСС Сергеем Афанасьевичем Молчановым отбыла в Турецкую Народную Республику для участия в праздненствах, посвященных пятьдесят четвертой годовщине установления в Турции народно-демократического строя... Тогда, в начале сороковых годов, турецкий народ, руководимый народно-патриотическими силами с компартией во главе, не позволил правителям втянуть страну в бессмысленную бойню второй мировой войны в угоду британскому империализму. Верный заветам Великого Ата-Тюрка турецкий народ сохранил мир и дружбу с советским и германским народами. В эту решающую минуту советский народ протянул руку братскому турецкому народу, и наша страна приняла меры по защите национальной независимости Турции. 21 февраля 1942 года едва только вышедшая из подполья Коммунистическая партия Турции возглавила народную революцию. Так на турецкой земле впервые возникло государство рабочих и крестьян. Из отсталой аграрной страны за прошедшие полвека Турция превратилась в первоклассную индустриально-аграрную державу Востока.

-- Продолжается полет межпланетного советского космического корабля Буран4 к Марсу. Все системы корабля функционируют в заданном режиме. Самочувствие команды нормальное.

-- В Германии после продолжительной болезни на восемьдесят пятом году жизни скончался Вальтер Шелленберг, в сороковых-пятидесятых годах возглавлявший германскую политическую разведку. Он будет захоронен на Вольфшанском мемориале Вальгалла.

-- У берегов Норвегии завершились масштабные учения германского военно-морского флота совместно с вооруженными силами Норвегии "Нордлихт-96".

-- В Испании прошли очередные выборы в генеральные кортесы. Избиратели в подавляющем большинстве отдали голоса кандидатам правящей и единственной партии Испанская фаланга, основанной генералиссимусом Франсиско Франко в 1933 году.

-- Американское правительство ужесточило блокаду Кубы. Седьмой флот США в полном составе крейсирует в непосредственной близости от территориальных вод революционной Кубы.

-- Советское правительство гневно осуждает очередное поползновение американского экспансионизма. В заявлении советского МИДа подчеркивается, что одностороннее толкование американскими средствами массовой информации событий, произошедших в территориальных водах Кубы в минувшее воскресенье, не способно ввести мировую общественность в заблуждение относительно истинных целей американской военщины, для которой революционная независимая Куба давно является бельмом на глазу, устранить которое она стремится любой ценой, даже не размениваясь на дипломатические приличия.

-- Советским судам, осуществляющим рейсы в кубинские порты, предписано усилить обороноспособность за счет привлечения к эскортированию патрульных катеров и эсминцев Советского Океанического флота, крейсирующих в Атлантическом океане.

-- В столице Тамилнада Мадрасе произошел военный переворот. Власть захватили военные во главе с министром обороны этого густонаселенного дравидского государства на юге Индостанского полуострова.

-- Необычайно суровые морозы на севере Маньчжуржии привели к гибели нескольких десятков человек.

Таким вот образом я и оказался в этом фантомном мире, в котором самым первым фантомом был я сам. Хорошо еще, что я попал в эпоху благодушного посмеивания над антисоветчиной, а не во время охоты на антикоммунистических ведьм. Впрочем, я утрирую -- этот мир не был точной копией СССР времен застоя, да и в культурной ретроспективе этих людей отсутствовала Великая Отечественная война, которую далекая дальневосточная кампания 52-53 годов заменить не смогла. "Заграница" же здесь была совсем иной, и иностранные влияния носили преимущественно германофильский характер.

 

АВЕНТЮРА ПЕРВАЯ,

в которой я осваиваюсь в новом мире, а мой двойник предстает перед товарищеским судом.

 

На следующее утро (я переночевал в зале) Вальдемар сказал за завтраком:

-- Я сейчас еду в университет, где должен предстать перед товарищеским судом (у нас, видишь, здесь свои заботы).

-- А что случилось?

-- Да... чепуха! Один мой знакомый, Миша Хавский, -- он нарочно скривил рот и рассмеялся, -- взял у меня почитать роскошный античный словарь на немецком языке. Вернул с опозданием на две недели и запачканный каким-то жиром. Я, естественно, высказал ему все, что думаю по этому поводу. Может быть, я и погорячился, и инцидент был бы исчерпан, но сестра этого самого Микаэля, которая также учится в нашем университете (стерва, каких свет не видывал, и скорее всего, тайная сионистка -- в этом мы еще разберемся!), подняла такую вонь, что никакой дезодорант не помогал! -- и дошла до комсомольской организации. Вызывает меня наш комсорг Руслан Омельченко...

-- Комсорг? -- удивился я. -- А в нашем мире он поклонник Николая Рериха!

-- Да, да, одно другому не мешает. Он действительно увлекается Индией. Ну, вызывает -- это громко сказано, просто начинает увещевать: дескать, я должен извиниться за недостойное советского человека проявление антисемитизма. Я категорически, -- он подобно мне подчеркнул это слово характерным жестом, -- отказываюсь. И в итоге сегодня собирается товарищеский суд на базе нашего факультета, где я -- главное действующее лицо.

-- И что тебе грозит?

-- Да... ничего страшного. Поболтаем -- разойдемся.

Фамилия Хавский мне ничего не говорила, но я догадался:

-- Сколько в СССР евреев?

-- Около восьми миллионов. Ассимиляция очень незначительна. В сорок девятом году ввели процентную норму: не более десяти процентов во всех учреждениях, учебных заведениях и органах власти. В последние годы жизни Сталина их выселили из всех крупных городов (это когда дело врачей было). Половина из них проживает в специальных юденблоках на западе страны.

-- В нашем варианте истории, прости мне такую банальную фразу, немцы уничтожили половину советских евреев, а потом миллион выехал за рубеж. Они создали себе в сорок восьмом году государство в Палестине.

-- Да, у нас тоже хотели их куда-нибудь выселить. Немцы нам предлагали их поменять на оборудование для добычи нефти,

-- У вас известно, что немцы уничтожили всех европейских евреев в лагерях?

-- По-моему, это все сионистская пропаганда. Как же! будем мы с немцами из-за евреев ссориться! Абсурд какой-то.

-- А что буду делать я? -- напомнил я о себе.

-- Поезди по городу, освойся. Я лам тебе десять рублей, трать на что хочешь, -- он достал из кошелька червонец со знакомым изображением Ленина. -- На метро у тебя есть?

Я показал ему свой студенческий проездной билет на февраль.

-- 10 500 рублей! Не слабо! А какая же у вас средняя зарплата?

-- Полмиллиона.

-- А стипендия?

-- Сто тысяч, но это с доплатой на питание от Собчака.

-- Собчак? Анатолий Александрович? Он же преподает у нас на юридическом! А его жена -- на историческом и в институте культуры.

-- А у нас он мэр города Санкт-Петербурга.

-- И все же, согласись, Ленинград звучит красивее, чем Санкт-Петербург.

Я пожал плечами и показал ему несколько купюр наших денег: пятьдесят, пять тысяч и другие. Он внимательно рассмотрел их и показал Виоле, потом загорелся какой-то мыслью и спросил:

-- Дай-ка мне одну такую, вот эту хотя бы, на пять тысяч. У меня есть один знакомый -- страстный бонист. Загнию ему за пятьдесят рублей. Скажу, что это деньги белогвардейцев.

-- А дата?

На банкноте стоял 1993 год.

-- Сотрем. Ну ладно, пора мне.

-- Вальдемар, -- сказала ему Виола (она, бедная, различала нас только по одежде, да по выражению лица), -- ты там не слишком...

-- За исключением того, что должно быть исключено, -- отозвался он уже из коридора.

Я тоже засобирался, потому что мне очень не хотелось оставаться с нею наедине. Он поехал в центр, а я сел в трамвай и вскоре достиг Автова. Близ Красненького кладбища, как и следовало ожидать, не было танка. Я стал бродить по улицам, заходить в магазины и присматриваться к людям. Меня поразило то, что они в целом были гораздо красивее, чем в моем мире. Вчера я, кстати, не подметил одного важного признака в покрое одежды: она была подобием допетровской! Мужчины носили высокие шапки, дубленки старинного длиннополого покроя, женщины -- вариации кокошника, и притом имели ярко нарумяненные щеки. Такой исторической псевдоморфозы, выражаясь словами Шпенглера, я и предположить же мог.

Не буду описывать мои путешествия по морозному городу, скажу лишь, что я два раза заходил в кафе с их скурпулезно-копеечными ценами, был в нескольких книжных магазинах, в одном из которых меня привлекла потрепанная книжка (последний экземпляр), которая называлась "Американские баптисты: царство антиразума". Насколько я смог понять из неадаптированного для меня текста, в середине XX века христианство весьма видоизменилось. Православие, жестоко преследуемое в первые десятилетия советской власти, растеряло почти всю свою паству и в последние десять лет превратилось в духовную нишу части советских интеллектуалов. Католицизм потерял свой ватиканский центр, секвестрированный фашистским правительством графа Чиано в 61 году, и новый папа Павел VI обосновался в Бразилии. Лютеранство в странах Северной Европы, прежде всего в Германии, постепенно слилось с возрождающимися древнегерманскими культами (кирхи, как и предсказывал Гауптман, были пересозданы в арийские священные комплексы по образцу Вевельсбурга). Американские же протестанты проделали ряд сложных метаморфоз, частью перешли в расистскую церковь "Арийские нации", признающую Иисуса Христа двухметровым белокурым конунгом, предательски распятом жидами, частью сблизились с евреями и ввели обрезание и большинство ветхозаветных пищевых запретов.

Вернулся я около пяти вечера, когда все вокруг уже посинело от сумерек, а мороз усилился до невыносимости. Мой двойник был дома:

-- Все прошло как по маслу. Я перед началом положил украдкой твою купюру на стол Президиума, они ее вскоре обнаружили и все заседание рассматривали с очень удивленным видом -- и, разумеется, не вникали в суть происходящего.

-- И чем все закончилось?

-- Нам обоим вынесли по выговору: мне -- за разжигание национальной ненависти, ему -- за варварское обращение с книгами, с запретом пользоваться университетской библиотекой в течение трех месяцев, а его сестра предстанет перед подобным судилищем за свои античеловеческие сионистские убеждения. А ты где пропадал?

-- Осматривался. Заметил, кстати, что у вас машин в два раза меньше, а загрязненность воздуха пропорционально ниже... Вероятно, я останусь здесь надолго, а может и навсегда.

-- Космология пространства у нас развита не ахти, но кое-что я узнаю по поводу твоего чуда. Оно, несомненно, имеет вполне научное объяснение.

-- Плохо то, что я никого не предупредил, там, у себя... Поставь себя на мое место...

-- Да, это скверно... Так что вот, Виола, если я когда-нибудь бесследно исчезну, сделай и это невероятное, но очевидное предположение.

-- Да я уж надеюсь, что не придется, -- отшутилась она.

-- Мы с тобой идентичны, -- продолжал Вальдемар, нарезая аппетитную розовую ветчину к ужину. -- Это, с одной стороны, хорошо, а с другой -- плохо. Ситуация, с одной стороны, банальна (как в фильме об Электронике)...

Я понимающе кивнул.

-- Мне бы не хотелось впутывать в это дело официальные органы, но рано или поздно...

-- Но ведь не съедят же они его, в самом деле, -- сказала на это Виола.

-- Верно, -- согласился ее муж. -- Но ситуация пока терпит. Тебя ждет поездка в Германию, что будет, я думаю, для тебя довольно небезынтересно. Ты был там, у себя, за рубежом?

-- Понятие "за рубежом" у нас неопределенное, -- ответил я. -- Бывшие республики СССР называются "ближнее зарубежье", и попасть туда просто. А прочая заграница -- "дальнее зарубежье". Я был двухлетним малышом с родителями в Польше.

-- Польша у вас в границах 39-го года?

-- Нет, в 45 году к ней присоединили Силезию, Померанию, -- я заколебался, припоминая нюансы политической географии тридцатых годов, -- Данциг, половину Восточной Пруссии и Белосток.

-- А что же у нас было в 45 году? -- задумался он. -- Гражданская война в Бразилии (иитегралисты против панамериканистов)... наши войска заняли Бомбей... визит Молотова в Берлин на открытие первой сессии Европейского Совета в качестве наблюдателя... ну и окончание Тихоокеанской войны атомными бомбардировками Хиросимы и Лос-Анджелеса (японская атомная бомба Камикадзе угодила прямо в район Голливуда, так что американцы на пять лет лишились почти всей киноиндустрии).

-- Да, бедные янки -- это, наверно, было самое большое для них испытание. А освоение Космоса?

-- Немцы запустили первые свои спутники с Пенемюнде в пятьдесят третьем году (тогда нам было не до того -- мы с Берией боролись). У нас это состоялось через четыре года, а Гагарин полетел в шестьдесят первом.

-- Еще одно совпадение! У нас -- те же даты.

Мы еще долго перебирали исторические вехи и находили то поразительные совпадения, то неожиданные отличия, пока Виола не напомнила нам о фильме Комедия ошибок, который вот-вот должен был начаться по первой программе.

 

АВЕНТЮРА ВТОРАЯ,

в которой я совершаю путешествие из Ленинграда в Берлин, по-своему хрестоматийное.

Не может быть и речи с том, чтобы я усомнился в непобедимости нашего дела, напротив, трудности, возникающие непрерывно и возрастающие с каждым днем, надо преодолевать, если к этому есть настоящая воля.

И.Геббельс

 

Международный поезд "Ленинград -- Берлин" отходил около полудня двадцать третьего февраля. Меня провожала Виола. Она была в своей очаровательной шубке из белого меха и в темном платке, делающем ее очень похожей на древнюю гречанку. Я пытался по дороге занять ее рассказами о своем мире, но разговор как-то не клеился.

-- Хорошо еще, что вы надо мною не подшутили, -- неожиданно произнесла она почти обиженным тоном.

-- Каким образом? -- не понял я.

-- Могли поменяться.

-- Нет... Я был настолько потрясен, что чувство юмора у меня ампутировалось. Да и, потом, мы все же различаемся стрижкой, и он поранил руку о банку с консервами...

-- Ты там тоже женат на мне?

-- Нет. К сожалению, нет...

-- Я до сих пор не могу поверить в реальность произошедшего.

-- Да я тоже поначалу не поверил. Но, как говорит твой муж, очевидное может быть и невероятным. Я уж как-то смирился. Из себя не выпрыгнешь, хотя один раз мне это уже удалось.

-- А я тебе даже завидую. Если бы у меня была возможность заглянуть в иной мир, под иное небо, я бы никогда не отказалась.

-- Чему завидовать? Страна, в которой жил я -- это убогое, саморазрушающееся и отвратительное место. Это я должен вам завидовать. Вы живете в куда более лучшем мире, а я здесь призрак, пришелец из небытия.

Метропоезд подъехал к станции "Балтийская". Мы оказались в вокзальном муравейнике, когда поезд уже был подан. Пока я проходил долгую, нудную и малоизвестную мне процедуру с проверкой множества документов, справок, отпечатков пальцев и скромного багажа, уместившегося в одном единственном чемодане зеленей кожи, Виола терпеливо ожидала меня в сторонке. Когда я освободился, она взяла меня за руки и сказала:

-- Я не знаю, что будет впереди, но я хочу одарить тебя тем, чем я обделила тебя там.

И она меня исцеловала (единственный раз в жизни!) Если бы таможенники более внимательно следили за пассажирами, им показалось бы странным, что молодожены, прожившие уже два с половиной года, целуются с такой хрупкой трогательностью.

В мое купе я вошел первым и бистро расставил свои немногочисленные вещи. Я не люблю путешествовать куда бы то ни было зимой, но, как вы помните, выбирать мне не приходилось.

Вторым вошел статный военный средних лет, майор, если не ошибаюсь в погонах. Он кивнул мне и сразу же расставил на столе несколько бутылок "Боржоми". Согласно билетам, наши места располагались на двух верхних полках, и мне, несмотря на предостережение Вальдемара, чтобы я вел себя по дороге и, особенно, в Германии как верный семьянин, захотелось, чтобы нижние заняли особы женского пола, склонные к ни к чему не обязывающим купейным знакомствам. Но судьба в лице железнодорожной кассы распорядилась (как всегда в моей жизни) иначе: уже перед самым отправлением появился пожилой человек в строгом английском костюме и его жена, лет на десять его помладше -- очень красивая блондинка, явно не имеющая детей.

-- Давайте знакомиться, -- предложил он и представился. -- Степан Викторович Карелин, эмигрант в третьем поколении, жил в Лондоне, прошлым летом вернулись с женой в Россию, едем в Германию как туристы, -- закончил он свою сверхинформативную фразу.

-- Глеб Александрович Гумбольт, -- приподнялся офицер, -- подполковник.

-- Вальдемар Тарнавский, -- это моя реплика, -- студент.

А поезд уже тронулся. Проводник собрал билеты и разнес постель. На двери отопительной камеры я нашел полное расписание следования поезда:

 

Станция прибытие отправление

Ленинград -- 11:53

Луга 13:20 13:25

Псков 14:47 14:57

Даугавпилс 17:36 17:41

Вильнюс 19:25 19:35

Гродно 21:09 21:19

Белосток 22:04 22:14

Граница 23:08 00:08

Варшава 1:57 2:07

Куттенбург 3:01 3:06

Позен 4:54 5:04

Франкфурт-на-Одере 6:47 6:52

Берлин 7:42

 

Я переписал расписание и вернулся в купе. Там спор был уже в разгаре:

-- Стало быть, -- говорил Глеб Александрович Степану Викторовичу, -- англичане и американцы считают всех людей, живущих за пределами свободного мира, нелюдями.

-- Ну, я не был бы столь категоричен, -- возразил тот. -- Точка зрения на представителей иных цивилизаций как на варваров не так уж и нова. Все древние культуры презирали иностранцев, даже греки, хотя они чаще иных древних народов контактировали с ними. Разве немцы не презирают американцев и не называют их хунгвестерн?.. Хотя, скажу честно, представление людей западного мира об иных блоках самое смутное. Американцев вообще ничего не интересует, что происходит за пределами США. Я сомневаюсь, чтобы половина образованных американцев могла назвать пять-шесть столиц иностранных государств, кроме Лондона. Я ведь еду в Германию, чтобы составить о ней более-менее реальное представление, потому что никакой реальной информации о Рейхе ни в Англии, ни в США не найдешь.

-- Я не могу сказать, что Германия слишком популярна в России, но все же это самая популярная заграница. Да и потом... Ваш покорный слуга едет к родственникам, в Мекленбург. Мой дядя еще мальчиком репатриировался из Курляндии, в сорок первом году.

-- Однако!.. У нас в Англии это было бы немыслимо.

-- Ну, а как ваши впечатления от... -- офицер кивнул по сторонам.

-- Сумбурные, -- пожал тот плечами, -- сумбурные, и больше ничего. Будто по безвоздушному пространству двигаюсь. Вокруг какая-то ирреальность... Эта Россия уже ничем не напоминает (даже языком) ту страну, из которой бежали мои деды, но здесь не осталось ни капли большевизма.

-- Времена меняются -- мы умнеем, -- усмехнулся офицер. -- Историческая правда большевизма была в ниспровержении реакционного и недееспособного режима. Но сам по себе большевизм -- тупиковый путь развития, он не способен к созиданию и выродился в троцкизм. Правильная коррекция коммунистической идеологии в духе идеи национального самосохранения пришлась нам весьма кстати.

-- Верно ли говорят, что Сталин многое позаимствовал у Гитлера?

-- Кто у кого позаимствовал, -- рассмеялся офицер, -- это еще надо посмотреть, но история Европы пошла совсем по иному пути, чем того хотелось Западу. Ведь англичане и американцы хотели натравить нас друг на друга, залить Европу русской и немецкой кровью и на этих лишениях нажиться как свиноторговцы, так ведь?

-- Да, во второй мировой войне расчет был именно на это, поэтому для Англии договор тридцать девятого года стал шоком. А во время Тихоокеанской войны США добивались участия в ней СССР.

Я вышел в коридор и стал рассматривать мелькающие перелески. Ландшафты не отличались от тех, какие я мог видеть и у себя. Меня поразила лишь ухоженность полей и обширных дачных поселков, мимо которых мы проносились с огромной скоростью. Кругом было белым-бело, лишь проселочные дороги выделялись грязноватой чернотой. На промелькнувшем стрекочущем переезде застыл большой грузовик неизвестной мне конструкции, напоминающий довоенный газик.

Неожиданно мы остановились в Гатчине и простояли три минуты. Хотя я был в Гатчине всего один раз в жизни, я сразу же подметил, что передо мной его довоенный (а, стало быть, не разрушенный) вариант. На подводе к перрону подъехал мужик в тулупе и стал грузить расставленную штабелями почту. В очередной раз я подивился такой смеси стилей и эпох, но ведь никто же не удивляется традиционному японскому каркасно-столбовому дому рядом с линиями метрополитена.

Спор в купе не утихал:

-- В основании любой культуры замешано немало слез и крови, -- доказывал подполковник. -- Порой я думаю, что это необходимое условие ёе существования. А вы смотрите на убийство слишком метафизически: не убий, и все тут! Если хотите знать, то мы потомки тех, кто убивал, потому что те, кто не убивал, но сам был убит, потомства не оставили...

-- Но мы-то с вами живем не в каменном веке...

-- Согласен. Стабильность последних пятидесяти лет действительно беспрецедентна. Но, согласитесь, мир ныне держится не на благих пожеланиях, а на атомных мускулах четырех империй.

-- А вы как думаете, молодой человек? -- обратился ко мне бывший лондонец. Мне не хотелось вмешиваться в этот спор специалистов, и к тому же я боялся сказать какую-нибудь несуразицу. Но я нашел, что ответить:

-- В прошлом году я прочел фантастический роман одного малоизвестного автора. "Иное небо", если не ошибаюсь. Он написан в стиле инвариантности, то есть валенности истории, -- поправился я. -- Там будто бы в 41 году Германия напала на СССР.

-- И кто ж победил? -- с недоверием спросил офицер.

-- Мы, естественно, -- поспешно оговорился я. -- Но плодами нашей победы воспользовались США. Они сначала поставили под контроль пол-Европы, а затем стали распространять либеральные идеи в советской сфере влияния. Итогом был развал нашей страны, обнищание населения, множество внутренних конфликтов и вымирание населения. СССР распался на пятнадцать государств с неустойчивыми правительствами и хиреющей экономикой. Уголовные организации терроризировали население. Различные политические силы боролись за власть, а представители международных правозащитных организаций успешно разлагали все структуры безопасности, и люди, выступавшие за наведение элементарного порядка, клеймились как фашисты.

-- И чем же все это закончилось? -- мой рассказ определенно заинтересовал подполковника.

-- Над этим писатель и предлагал поразмыслить читателю...

-- Занимательно, но нереально, -- покачал головой офицер. -- У вашего писателя неверна первоначальная установка: война с Германией. Германия не могла воевать одновременно на два фронта: против нас и против Англии -- это было бы повторением ошибки 14 года. В 41 году, как вы знаете, Германия и Италия были заняты балкано-ближневосточным направлением. Уж скорее это могло произойти в 53 году, когда мы были связаны на Дальнем Востоке, но в 53 году Германия улаживала венгеро-румынский конфликт. Впрочем, в главном он прав: западный либерализм не мог принести нашей стране ничего хорошего.

-- Отчасти это так, -- присоединился к нашему разговору реэмигрант. -- Тип русской культуры -- это тип антизападный. Он строится на аграрно-коллективистском принципе, в то время как западная культура -- это торговый индивидуализм.

Так мы проспорили до самого вечера, когда за окном показались средневековые строения Даугавпилса.

-- В Германии, -- сказал офицер, -- сохранилось очень много средневековых замков, а вот французы почти все свои срыли еще при Ришелье.

-- Степан Викторович, -- спросил я то, что хотел спросить уже давно, -- а как в Англии представляют нас и Германию?

-- Вот это вопрос! -- воскликнул подполковник, который как-то незаметно уже успел выпить три бутылки "Боржоми". -- Объявляю вам благодарность, Вальдемар, за находчивость.

-- К России, -- ответил после некоторого раздумья Степан Викторович, -- отношение, конечно, получше, чем к Германии. Англичане очень любили Хрущева, и часто вспоминают его визит в пятьдесят пятом году. Но и Россия, и Германия для Запада -- это тайны за семью печатями. Вспоминаю английский анекдот, что англичане видят Германию только на карте.

-- А дипломаты? -- удивился офицер.

-- Назначение в Берлин считается в дипломатических кругах своего рода ссылкой, хотя есть достаточное количество людей, открыто симпатизирующих Германии и фашизму, и даже в верхних эшелонах власти -- это, как правило, консерваторы, точнее консервативный клуб "Линк".

-- А в США?

-- Ну, там народ горячий. Дня не проходит без потасовок фашистов с еврейскими активистами.

-- В США действительно много фашистов?

-- Как ни странно, гораздо больше, чем в Англии, но они разбились на несколько сот враждующих группировок и часто воюют друг с другом.

-- А коммунистическое влияние?

-- Практически равно нулю. В США насчитывается едва ли тысяча коммунистов, а в Англии -- семь тысяч. А вот троцкистов побольше. Они в 68 спровоцировали университетскую молодежь Принстона на настоящее побоище.

-- Да, мы об этом слышали.

И так далее, и такое прочее.

А я сидел и на ус мотал, ведь реэмигрант задавал те вопросы, которое пришлось бы задавать мне, и если я не могу сказать, что на подъезде к германской границе имел полное представление о международных отношениях в этом мире, то, во всяком случае, мой кругозор значительно расширился. Вспоминается мне один из моих преподавателей, который утверждал, что попади шпион хоть на один рейс в спальный вагон, курсирующий между Москвой и Лен... то есть Санкт-Петербургом, половина его задания может считаться выполненной.

Когда мы прибыли на границу, перевалило уже за одиннадцать, но воздух вокруг стал куда теплее и не обжигал ноздри. Проводник в сопровождении офицера погранслужбы еще раз строжайше проверил документы, и нас стали покупейно пересаживать в другой, немецкий поезд. Для этого надо было с вещами миновать три последовательные таможни (первая -- русская, вторая -- смешанная, и, наконец, третья - германская), на каждой из которых одинаково тщательно проверяли документы и досматривали багаж. Сначала все шло четко и быстро, но вскоре возникла заминка: на пропускном смешанном пункте слева от меня как-то разом заспорили, и я услышал восклицание немецкого лейтенанта:

-- Юден не допускаться в Дойчланд!

Мигом вмешался русский майор:

-- Да это ж не еврей, это грузин. Вот и фамилия его по паспорту: Сванидзе.

С обеих сторон подошло несколько пограничников, и конфликт продолжался. Мы уже забрались в уютное купе, но до нас все ещё доносилось:

-- Нарушение Нюрнбергского закона... Экспертиза... мы должны немедленно связаться с консульством... Никакой задержки состава!..

Впрочем, мое внимание приковал гигантский монумент тевтонского рыцаря с мечом, вложенным в ножны. Он вознесся над всеми строениями таможни на добрых четверть километра, стоя на насыпном холме и глядя на восток. Ночная подсветка сияла на бронзе его доспехов. В нем было что-то от известного монумента Вучетича, и он, видимо, играл роль пограничного столба вровень с чикагскими небоскребами.

Вся процедура пересадки заняла, как и оказывалось в расписании, около часа, но выяснение, является или не является товарищ Сванидзе евреем, задержало нас еще на пятнадцать минут. Очень красивая белокурая проводница (в США она работала бы, как минимум, фотомоделью) поприветствовала нас на довольно хорошем русском и разнесла по купе наперсточного размера чашечки с кофе.

Засыпая, я мысленно прокрутил все эти невероятные события и пришел к выводу, что судьба (если называть судьбой природную необходимость) иной раз приготовляет для нас весьма забавные коллизии. Не знаю, что сказал бы на это раскатисто храпевший подполковник, но будить его я не стал.

Все генерал-губернаторство и Германию мы беспробудно проспали, и только за полчаса до Берлина нас разбудил звонко-мелодичный голос проводницы. Из-за разбирательств со Сванидзе и прочих задержек выбившегося из графика поезда, мы опаздывали уже на полтора часа. Среди мягкой предрассветной седины снегов за окном мелькали маленькие фермы, перелески, одинокие кирхи, в которых служили Вотану, Тору и Бальдуру. Пелена снегопада делала все вокруг мчащегося поезда сюрреалистичным.

Степану Викторовичу приснился недобрый сон, и он сидел хмурый (он к тому же обнаружил ряд важных пробелов в своём немецком и лихорадочно пролистывал разговорник). Подполковник, наоборот, был в прекрасном расположении духа и рассказывал о своих приключениях в прошлые поездки:

-- Вы знаете, в Бунцлау до сих пор сохранилась могила Кутузова. Я там был два года назад. Обнесена бордюром и очень много цветов...

-- А вы где воевали? -- поинтересовалась жена реэмигранта.

-- Разумеется, в Индии, -- пожал плечами тот, -- в этой черной дыре советского оружия. Мы собирались покорить Индию еще при Павле I, в начале двадцатых туда звал Троцкий. И вот, наконец, мы там оказались. Индусы, видите ли, как и все азиаты -- себе на уме. Договариваться с ними столь же перспективно, как и договариваться с тюленями. Конечно, забавно рассматривать индийских девчонок в ночных барах и украшать свои квартиры индийскими статуэтками. Но могу лишь сказать одно: наши позиции в индийских странах столь же призрачны, как и пятьдесят лет назад. Сам черт не разберет, сколько в Индии народностей, а каждая народность имеет дюжину национальных проблем. Поддерживаем Синд против Раджастхана, потом Раджастхан против Гвалиора, а там надо мирить сикхов и мусульман в Пенджабе. На юг Индии мы уже давно рукой махнули, там немцы да ниппонцы соперничают с США.

Отправляясь в дорогу, я основательно изучил карту Берлина и окрестностей, и теперь с минуты на минуту ожидал появления слева от движущегося поезда водной глади Шпрее, но она пряталась за густыми стволами безлиственных деревьев и неожиданно блеснула, когда мы увидели первые строения Большого Берлина -- район Рансдорф, затерявшийся среди лесничеств Мюггельского озера. Здания напоминали те, что я видел в Ленинграде, только более массивные, монументальные и мрачные. Правда, летом все это должно было утопать в зелени многочисленных раскидистых деревьев. По улицам ездили машины, ходили трамваи, спешили на работу берлинцы.

Промелькнуло несколько платформ пригородных поездов, на одной из которых я успел прочесть название -- "Кёпеник". Где-то вдали мелькал между домов расписной шатер передвижного цирка. Проводница вернула билеты -- я получил свой. На одной стороне маленького картонного ярлыка под серпом и молотом был указан рейс, тип вагона, место, дата, время и постскриптум: "Добро пожаловать в Тысячелетний Рейх", на другой -- под свастикой -- то же самое по-немецки.

Пока я рассматривал билет, мы промчались через Карлгорст и оказались в более изящных дореволюционных кварталах (я имею в виду национал-социалистическую революцию 1933 года). И тут же экспресс нырнул в бесконечный слабоосвещенный Руммельсбургский тоннель, тянущийся на добрые два километра. Когда мы наконец вынырнули в ослепивший всех дневной свет, слева и справа выпрямилась Варшавер-штрассе, по которой неторопливо полз экскурсионный омнибус. Готтенландский (быв. Силезский) вокзал был уже рядом -- замелькали перила, лавочки, ожидающие.

Немец-проводник еще раз проверил документы, и мы стали выходить. Я едва успел выйти из вагона, как тут же заметил маму -- она в длиннополой дубленке и меховой боярке спешила ко мне по забитому людьми перрону. Она приветствовала меня по-русски:

-- Ну, как доехал?

-- Да вот... -- развел я руками.

Несмотря на все наши с Вальдемаром опасения, она не заметила подмены. Видно, неправы те, кто приписывает женщинам некую особую интуицию. В первый момент меня так и тянуло сознаться, но я сдержал себя, и не напрасно.

-- Сейчас мы к нам домой. -- продолжала она, проталкивая меня через толпу. -- Вечером у нас званый ужин. Будут Отто, Свава, Харальд...

В Берлине я не бывал отродясь, и все глазел по сторонам. Добрая половина прохожих была в шинелях: синих, черных, серых, коричневых -- под цвет мундиров их ведомств. Здесь было на порядок теплее, чем в замерзшем Ленинграде. Линейная немецкая речь господствовала над отдельными польскими и русскими фразами. Тачечники (тоже в особой форме) катили огромные телеги, наполненные "старомодными" чемоданами (американоидные рюкзаки -- завсегдатаи вокзалов моего мира -- здесь были явно не в моде). На фронтоне вокзала (он был реконструирован в середине пятидесятых) аршинными готическими буквами было выложено:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ТЫСЯЧЕЛЕТНИЙ РЕЙХ!

В ближайшем киоске я успел разглядеть множество видеокассет и бронзовые бюсты Гитлера и Геббельса.

Мама без устали рассказывала о своей жизни, о том, как зимой они с полковником отдыхали на Ривьере, что Харальд в апреле принимает присягу и отправляется служить в Хорватию и т.д. и т.п. На ее вопросы я отвечал односложно, что весь в работе над дипломом, что стипендию нам повысили, что Виола чуть ли не ночует в Петергофе (она пишет дипломную работу об архитектуре Петергофских ансамблей и влиянии на нее философии ХVIII века). На мое счастье мама не спросила меня, скоро ли ей ждать внуков: она, видно, не очень-то спешила становиться бабушкой.

На привокзальной площади нас ожидал огромный БМВ, принадлежащий полковнику. Шофер приветствовал меня кивком, погрузил мой баул в багажник и спросил меня что-то по-немецки. Я в первый момент ничего не понял и пробормотал в ответ что-то невнятное, но тут же догадался, что меня спросили о том, правда ли в Ленинграде (он называл его Петербургом) сейчас такие лютые морозы, и понял, что теперь мне и думать придется исключительно по-немецки. Я сбивчиво отвечал, что правда, морозы стояли лихие, но в день моего отъезда слегка потеплело. Мама напомнила мне, что в Германии она говорит со мной только по-немецки, и мы помчались по утренним улицам германской столицы.

Вначале мы оказались на довольно непримечательной Гроссфранкфуртер-штрассе, потом водитель свернул на Лансбергер-штрассе и, обогнув колонну марширующих солдат, машина выехала на знаменитую Александер-плац. Пока мы стояли у светофора рядом с Полицай-президиумом, водитель рассказывал, что на ближайшее воскресенье здесь назначена публичная казнь масонских вожаков, пойманных, что называется, с поличным в прошлом месяце.

Справа от нас, на фасаде Имперского Архива, обнаженная амазонка работы Адольфа Зиглера держала большой золотой лист с цитатой из Гитлера:

Для каждой нации правильная история равноценна ста дивизиям.

Центр города в утренние часы был безлюден, попадались лишь постовые да спешащие с документами из министерства в министерство курьеры. Англоязычная (равно как и германоязычная) реклама напрочь отсутствовала, вывески магазинов и кафе отличались нордической чопорностью.

Я и не заметил, как мы проехали по мосту через Шпрее и остановились у следующего светофора, между Строительной Академией им. Альберта Шпеера и Монетным Двором. Рядом с нами водитель скромненькой "Шкоды", курсант-эсэсовец, пользуясь вынужденным ожиданием, целовал и обнимал правой рукой свою совсем юную попутчицу.

Унтер-ден-Линден встретила нас двумя шеренгами свастик-монументов, поставленных здесь ко времени проведения Олимпиады 1936 года (с тех пор все Олимпиады приводились в Берлине, а зимние -- в Швейцарии; американцы и англичане их, естественно, игнорировали). В конце этой главной улицы Рейха напротив Военной Академии имени Адольфа Гитлера было наше посольство -- флаг СССР развевался на влажном ветре. Накрапывающий дождь заставил нашего водителя включить дворники.

Дальше открывался бесконечный безлиственно-серый массив Тиргартена, где старушки выгуливали своих мосек, а белокурые студентки художественных академий (тоже в форме) старательно зарисовывали деревья и всяческую парковую скульптуру. Если бы я вдруг ни с того, ни с сего сказал, что в этом парке мог бы стоять монумент Вучетича, меня подняли бы на смех, и Вучетич из гроба к нему бы присоединился.

Берлинер-штрассе сменилась Бисмарк-штрассе. Мы быстро удалялись от центра города. Мама догадалась о моем любопытстве и не отвлекала меня. После Шарлоттенбурга, где доживали свой век ветераны второй мировой войны -- герои Тронхейма, Сен-Кантена и Хеброна, который еврейские фанатики обороняли целый месяц, и который был стерт с лица земли на двести лет -- машина неожиданно оказалась в чаще Груневальдского лесничества. Еще несколько минут, и впереди блеснула темная гладь Хафеля -- мы выехали на западную окраину Берлина. Цель нашего пути была в Шпандау -- самом дальнем районе восьмимиллионного Гросс-Берлина. Между зданием тюрьмы и железнодорожной линией на Гамбург среди нескольких частных усадеб прямилась небольшая Геббельс-штрассе. В маленькой сторожке рядом со шлагбаумом и полосатым столбом я зарегистрировался у коменданта улицы в чине партайфюрера, и мы наконец приехали.

Дом (а Вальдемар в Ленинграде не потрудился описать мне его заранее) был построен лет сорок назад в неоготическом стиле: от основного его массива ответвлялись острошпильные мансарды, галереи на контрфорсах, несколько приземистых флигелей. Все окна были разной формы и напоминали готические соборы. Ограда, охватываюшая площадь в четверть гектара, контрастировала с этой цветистостью своей подчеркнутой суровостью. Вся усадьба напоминала утонченный бутон розы, спрятанный за жесткими лепестками чащелистика. Кроме гаража и толстостенной будки привратника, никаких хозяйственных построек я не заметил.

Полковник встретил нас на крыльце, он был в домашнем костюме и со слегка подстриженными усами. В его внешности не было ничего особенно броского, это был типичный прусский офицер, чьи предки сотни лет верхом и со шпагой в руке расширяли германское жизненное пространство. То, что он летал на высоте Эвереста и мог за считанные минуты превратить вражеский город в "мерзость запустения", сути не меняло.

Он крепко пожал мне руку (у немцев не принято при встрече или расставании целоваться), коротко спросил о дороге, о формальностях при пересечении границы, и спросил еще, сколь популярно в России баварское пиво.

Столь же сбивчиво отвечая на вопросы, я старался и обстановку рассмотреть, и виду не подать, что я здесь впервые. Первый этаж был гостевой. Здесь располагались прихожая, гостиная, библиотека, маленькая столовая и комната с роялем, ибо, как вы помните, полковник и дня не мог прожить, не исполнив для себя лично или для случайных слушателей пару этюдов Шумана. В гостиничной между двумя маятниковыми часами висели три больших портрета: Гитлер, Геринг и Курт Вальдхайм, а на стене напротив -- большая картина в бронзовой раме "Взятие Варшавы".

Мама показала мне мою комнату -- в одной из готических мансард на третьем этаже, куда можно было попасть из большой телевизионной гостиной на втором, домашнем этаже но контрфорсной галерее, заканчивающейся винтовой лестницей. Тут я, сославшись на дорожную усталость, отпросился подремать. К трем часам я должен был спуститься в гостиную на званный ужин.

Итак, в десять часов утра по среднеевропейскому времени я оказался в небольшой комнатушке с двумя раскладывающимися креслами, комодом, этажеркой для книг (здесь лежала кипа журналов "Бергланд") и миниатюрным телевизором. Последний я и включил, уютно устроившись в одном из кресел. По первой программе шла образовательная программа об Африке, по второй -- черно-белый фильм о Шиллере, по берлинскому внутригородскому каналу -- пропагандистская передача об Америке:

Америка, -- спокойным голосом пояснил диктор. Негры и евреи. Наркоманы и гангстеры. Вредная расовая политика и музыка, выродившаяся в негритянскую тамтамщину. Небывало высокое самомнение и крайне низкий общий умственный уровень. Только шесть процентов американцев могут показать на карте Германию, но даже США могут показать всего шестьдесят процентов. Американское мировоззрение ориентировано на постоянное и беспричинное веселье -- оптимизм, благодаря чему большинство американцев всю жизнь проводит в состоянии добродушного идиотизма. Американское, если так можно выразиться, искусство всегда паразитировало на худших образцах европейского искусства. Оно не способно создать ничего нового, и лишь обезьяньи копирует наши сюжеты. Искусство в США никогда не было тем, чем оно было испокон веков в Европе -- высшим этажом культуры. Оно было ее подвалом. Подавляющее большинство американцев способно воспринимать только развлекательные передачи. Американская кинематография оболванивает зрителя и апеллирует к свободе выбора, но этой хваленной свободы не существует, потому что все основные средства массовой информации, киностудии и издательства находятся под контролем еврейской кагалы и пропагандируют чуждые белому человеку эстетические, этические и нравственные нормы. В веймарской Германии, по выражению нашего величайшего фюрера Адольфа Гитлера, существовала лишь ротационная синагога. В Америке рука об руку с ней идут телевизионная и компьютерная синагоги. Хотя еще ни один американский президент открыто не заявил о своем еврейском происхождении, он, как и вся страна, обязан отмечать все еврейские праздники. Белый человек и истинный ариец, аристократ президент Джон Кеннеди первым восстал против этой порочной практики и был хладнокровно убит еврейскими террористами тридцать три года назад.

Но борьба за белую, мужественную, арийскую культуру, против негроидной, педерастической, иудейской псевдокультуры на американских просторах не окончена. Честные американцы арийского происхождения, среди которых Френк Коллин, Роберт Депыо, Ричард Батлер и Патрик Бьюкенен, ведут тотальную борьбу против еврейских выродков. Среди последних акций американских национал-социалистов -- семидневная символическая блокада Голливуда. Поводом к этой акции протеста явилась порочная практика этого жидовского кодла, в котором белокурые и прекрасные арийские киноартистки вынуждены сожительствовать с режиссерами-евреями -- педерастами и наркоманами. Американская национал-социалистическая партия белых людей, выдвинувшая Патрика Бьюкенена кандидатом на пост президента США, призывает всех честных американцев к бойкоту голливудского ширпотреба, ко всемерной пропаганде высоких образцов германского искусства и искусства других народов Европы...

Я и не заметил, как задремал. Когда я проснулся, телевизор уже автоматически отключился (он реагировал на особые "сонные флюиды", испускаемые человеком во сне), а напротив меня в кресле сидел молодой человек приблизительно одних со мной лет в эсэсовском мундире со знаками отличия старшего курсанта академии танковых войск, читающий журнал. Это и был Харальд. Я сразу же узнал его по фотографиям, которые Вальдемар показывал мне ещё в Пет... в Ленинграде. Он кивнул мне и спросил:

-- Что это у вас в России за такая мода?

Его взгляд указывал на мои штаны, то есть джинсы. Он заметил то, что не заметили ни мы в Ленинграде, ни мама в Берлине -- штаны из джинсовой ткани, надетые на мне в день моего перенесения в этот мир, которые я совсем забыл сменить, а ведь в моем распоряжении был весь гардероб моего двойника. Так глупо попасться мог только какой-нибудь космополит без малейшего представления о национальных костюмах, но уж никак не я -- философ истории!

-- Да вот, купил по дешевке. Стипендией нас не балуют. Вам стипендия, я забыл, полагается?

-- Да, старшим курсантам платят по двести десять марок в месяц, а я получаю стипендию фюрера -- триста сорок.

(Одна марка равнялась двум рублям или трем с половиной долларам).

-- Нас так не финансируют. У нас ленинская стипендия по вашему курсу -- пятьдесят марок.

-- Ты все же переоденься. У нас американщина считается дурным тоном, да и вообще... не соответствует высокой арийской морали.

Я впервые в жизни видел человека, произносящего слова высокая арийская мораль на полном серьезе, и поспешил поэтому, не желая смущать моего немецкого друга, переодеться в шикарный полупиджак-полуфренч и выутюженные бриджи, найденные мною в комоде. Харальд листал журнал, поглядывал в мою сторону и задавал тон беседе:

-- Как у вас в России с раухерами? -- и не дождавшись ответа продолжал: -- Сегодня собирается вся наша благородная фамилия, -- он слегка, самую малость иронизировал. -- Формально -- в честь твоего приезда, а так... просто, давно не виделись. Жаль, что тот раз меня срочно вызвали... Но с моей сестрицей ты уже имел честь пообщаться.

-- Ее поэтическая манера немного напоминает мне Анну Ахматову...

-- Ахматова? -- перебил он. -- Где-то слышал эту фамилию. Одна из советских поэтесс?

-- Жена Николая Гумилева.

Харальд, не разбиравшийся в подобных семейных нюансах русской поэзии, закивал из вежливости и похвастался:

-- Она читала тебе свою нордэлегию, посвященную Ханне Райч? Так вот эта самая нордэлегия напечатана только что в "Бергланде", -- он протянул мне журнал.

Я уже собрался, и мы спустились вниз. В гостиной был сервирован стол на девять персон. Полнобедрая итальянская служанка ставила на него орлиной формы свечу (пиршества полагалось устраивать при искусственном освещении девяти факелов, по числу присутствующих, и орлиной свечи, символизирующей нордический дух).

Тут я увидел дядю Отто, идущего навстречу мне из библиотеки. Он был полной противоположностью полковнику и своему сыну: невысокий, рассеянный, в сильных очках, до странности похожий на Хоботова из "Покровских ворот". Он поздравил меня с возвращением на немецкую землю, как он выразился, и стал приглашать к себе в Кенигсбергский институт генетики и евгеники:

-- Вы, камрад, даже не представляете, на пороге каких грандиозных открытий стоит сейчас германская наука. Последовательным воспитанием расового духа, основы которого были заложены нашим величайшим фюрером, мы поставили магические силы на службу белому человеку. Уже сейчас многие из истинных арийцев могут невербально общаться мыслями, а впереди достижение индивидуального бессмертия и способности общаться с душами умерших и проникать в прежние эпохи, о чем мечтали десятки поколений наших предков.

Надо сказать, что упоминание о телепатических способностях истинных арийцев, в числе которых входил, к примеру, Харальд, меня немало испугало. Ведь эти экстрасенсы запросто могут подслушать мои мысли, и мое, если так можно выразиться, инкогнито будет раскрыто. Но раз уж назвался груздем, так полезай в кузов. С момента моего здесь появления я был вынужден во всем следовать планам моего двойника, который явно что-то затевал.

Когда я увидел жену и дочь профессора, я понял, что насчет индивидуального бессмертия он, скорее всего, не шутит: я долго не мог понять, кто из них кто. Наконец, по одеяниям я догадался: девушка постарше в вечернем платье, будто сотканном из лебяжьих перьев -- это тётя Свава, а девушка помладше в студенческом вицмундирчике с серебряным поэтическим аксельбантом -- ее дочь Ингрид. На глаз разница в возрасте не превышала десяти лет.

На первое подали отличные грибы, приготовленные по-венгерски прижаренными в мучной оболочке, и блюдца с микроскопически нарезанным салом. На взрослом конце стола (был еще брат тети Свавы, норвежец Хайнрих Сульхейм, управляющий одной из нефтяных вышек в Норвежском море, пришедший с супругой) разговор шел о своем, а мы, молодежь, слушали похвальбу Харальда (вот уж кто любил хвалиться, точно исландский скальд). Перво-наперво он рассказал мне о своих романах с крестьянскими девушками из окрестностей замка Кампенгаузенов близ Алленштейна в Восточной Пруссии. Видя ироническое выражение лица своей сестрицы, он добавил:

-- В сущности, разница между дворянством и крестьянством символическая, и Шпенглер об этом же пишет, -- он подлил себе рейнского.

(В Германии культ села и сельского образа жизни: любой гроссбауэр ставит себя на две готовы выше любого бюргера).

-- Ты забываешь, -- возразила Ингрид, -- что крестьяне Восточной Пруссии -- потомки германизированных балто-пруссов, и поэтому относятся не к скандинавской, а к балто-славянской расе.

-- Отнюдь! -- возразил Харальд. -- Именно Восточная Пруссия наиболее расово чиста во всем Рейхе. Ведь среди Фрау Германия больше всего восточно-прусских уроженок.

Азарт, с которым они спорили о расовых проблемах при выборе милой сердцу, мог бы вызвать изумление, если бы я не помнил, как девушки демократической России с третьей фразы при знакомстве ревностно сверяли гороскопы -- и горе тебе, если они не совпадали! Что же касается конкурсов "Фрау Германия", то они проводились вовсе не с целью затащить как можно больше смазливых девушек в постели жюри. Когда Харальд на минуту отлучился, Ингрид кивнула мне:

-- И вот таким безответственным людям доверено великое дело государственной безопасности Рейха. Ну, вас, наверно, такие проблемы не волнуют.

-- Сталин решил еврейскую проблему таким образцом, что евреи работают на нашу страну. И до сих пор терять эту рабочую силу не было надобности.

-- И вам не противно ездить с евреями в метро и сидеть в школе за одной партой? -- изумилась Ингрид, которую эта перспектива просто ужасала.

-- Это еще что! -- поспешил вмешаться Харальд, желая показать себя знатоком российской жизни. -- У них даже студенты-негры из Эфиопии и Анголы обучались. Попомни моё слово, Вальдемар, этот альтруизм вас погубит.

Я сменил тему:

-- А что, у вас действительно бытуют дуэли?

-- А как же! -- оживился Харальд. -- Это вполне законно и называется "Суд Всевышнего Вотана". Правда, принято это только среди дворян, военных и в университетах. Один мой приятель в прошлом году погиб на такой вот дуэли. С другой стороны, все это строжайше регламентировано законами, и это немного портит общее впечатление.

-- Странно, мне казалось, что вашей системе ближе мнение кардинала Ришелье, что дворяне имеют праве умирать только на службе королю.

-- Ах, социализм! Социализм в нашей стране -- это забава масс. Для истинных рыцарей Святого Грааля эта мораль не годится. Сам величайший фюрер долго колебался, прежде чем назвать нашу партию социалистической. Но сейчас это не актуально: социальные проблемы в общем решены, и от человека требуется не общественная инициатива, а верность присяге.

За разговорами я не забывал отведать всех блюд, которые итальянская прислуга подавала на стол. За отличными баварскими колбасками с кетчупом последовали соленые огурцы для аппетита и гусь с яблоками. Потом целое ассорти рулетиков-штрудель и микробутерброды с явно русской икрой горбуши. Запивали мы все это отличными рейнскими винами.

После ужина Ингрид пригласила нас в комнату с роялем и спела одну из своих песен о смелых немецких космонавтах, штурмующих небо и благославляемых из могилы стариком Кантом. Я же заметил целую фонотеку лазерных дисков и стал их перебирать: они были с чисто немецкой пунктуальностью рассортированы по жанрам и хронологически. Начиналось все с народных песен, потом шли пятнадцать дисков со средневековой немецкой музыкой, потом классика -- Глюк, Бах, Вагнер, Шуман, Штрауссы, Лист, далее отец национал-социалистической музыки Пфицнер и венец Франц Легар, юбимый композитор Гитлера, потом партийные марши и сборник музыки из кинофильмов, среди которых затесались "Джентельмены предпочитают блондинок" и Кубанские казаки Наконец, несколько совершенно неизвестных мне фамилий -- корифеи немецкой музыки конца XX столетья. Я поинтересовался у Харальда об одном из них (кажется, его звали Фридрих Этцель), и он поставил его диск на проигрыватель. Это были вариации на темы Вагнера, музыка по стилю слегка смахивала на известный мне "Нью-Эйдж", и в то же время напоминала стиль Жана-Мишеля Жара.

-- Этот стиль называется Бургундская музыка, -- пояснил Харальд на мое замечание о галлицизме мелодии.

-- Кстати, -- решил я спросить об одной вещи, давно меня интересовавшей, -- это верно, что Йозеф Геббельс в молодости написал несколько пьес в стиле Достоевского?

-- И не только в молодости! Вот, пожалуйста, -- Харальд показал мне в библиотеке огромный темно-коричневый массив книг, который я поначалу принял за Большую Фашистскую Энциклопедию. На самом деле это было полное двестипятьдесятчетырехтомное собрание сочинений второго фюрера немецкого народа -- Йозефа Геббельса. Это было самое гигантское в мире собрание сочинений, благо автор трудился над ним семьдесят лет. Харальд пролистал последний, справочный том и подал мне его, раскрытый на сороковой странице.

В обширной библиотеке ромбовидной формы было не меньше десяти тысяч томов: монотонно-многотомные собрания сочинений, яркие зоологические атласы в суперобложках.

-- У вас в России какие-нибудь анекдоты о немцах рассказывают? -- ни с того ни с сего спросил Харальд.

-- Да. (Я как раз вовремя вспомнил самый безобидный анекдот.) Как-то раз ООН... то есть не ООН... а, в общем, в СССР решили написать книгу о слонах, ну и запросили во всех прочих странах соответствующие образцы. Немцы прислали массивный десятитомник, вроде как этот, озаглавленный "Введение в науку о слонах", американцы прислали маленький яркий буклет страницы в две с фотографией Мадонны и названием "Все, что должен знать о слонах средний американец"...

Харальд уже давился от хохота.

-- Японцы прислали книгу на бамбуковой дощечке на тему Использование слоновьего бивня в харакири (тут уж я стал импровизировать, примеряясь к известной Харальду геополитической обстановке). Англичане прислали свой трехтомный бестселлер...

-- Бест... что?

-- Бестселлер... ну, книга сезона, -- пояснил я. -- "Британская политика в странах, где водятся слоны". А туркам ничего другого не оставалось, чтобы прислать свою агитационную брошюрку "Турецкий слон -- младший брат русского слона!"

-- Длинно и увлекательно. Это целый культурологический трактат. У вас все анекдоты такие?

-- Нет, почему? Например, такой: "Колобок повесился".

-- Кто повесился?

-- Колобок, сказочный герой -- пампушка, которую старики-крестьяне выпекают в печке и которая от них убегает. Суть состоит в том, что у пампушки нет ног, она круглая как глобус.

-- Это же неэстетично. Среди разумных существ лишь белый человек прекрасен видом и совершенен формой. Наделение разумом неживых существ -- это какая-то новая демонология, вернее, пошлый кубизм. Русский философ Бердяев, которого вы выгнали из страны, осуждал это.

(Оказывается, в Германии из всего Бердяева напечатали лишь "Философию неравенства" и "Кризис искусства".)

Тут снова появилась прислужница и подала нам на эмалированной подносе бочоночки с медом алого оттенка.

-- Это особый арийский мед, получаемый от арийских пчел, которых привез из Тибета доктор Шеффер, -- сказал Харальд.

Поедая довольно приторный мед, я продолжал рассматривать библиотеку. Гегель, Гете, Ганс Эверс, Киплинг, Эрнст Юнгер, Гобино, Данилевский, Гоголь, Гвидо фон Лист, Горбигер, Плотин, Карл Май, Татищев, Мережковский, Кнут Гамсун, Аннунцио, Лесков.

-- Тебя удивляет подбор книг? -- спросил мой немецкий друг. -- А у вас какие самые популярные авторы?

-- Аркадий Гайдар, -- выдавил я, припомнив повсеместные многотомники этого девяностолетнего старца. -- А из немецких -- Гете и Ремарк.

(Я было подумал, что фамилия Ремарка ничего не говорит моему собеседнику, но ошибся.)

-- Да, -- согласился со мной Харальд, -- Ремарк, несомненно, талантливый писатель, но, увы, его взгляды противоречат нашей немецкой идеологии. Это великая трагедия для человека, когда он отказывается от своей нации, от своей вековой традиции и меняет их на бесплодные блуждания в чужих пределах... Ведь они почти ровесники с Геббельсом: оба -- пасынки веймарской эры, но сколь различны судьбы. Рейхсминистр, впоследствии Фюрер -- и безвестный эмигрант.

Потом мы с Ингрид долго и безрезультатно играли на компьютере (в Германии компьютеры иногда называют Вундербаррауге -- чудесный глаз) в бридж. Моя сводная сестра, дочь полковника, очаровательное соломенноволосое дитя пяти лет нарисовала целое стадо коров на деревенской околице, что мы и оценили.

Перед сном (мы с Харальдом делили одну комнату в мансарде) он сказал мне:

-- Завтра (мне твоя мама говорила) ты поедешь лечить клыки, как она выразилась. Потом, если желание после такой процедуры будет, покажу тебе Берлин, а послезавтра отправляемся в наш родовой замок -- познакомлю тебя со своими подружками, -- Харальд прищелкнул пальцами.

-- Да, нет, мои зубы в порядке, я лечил их в декабре! -- возразил я.

(Это было удивительно до невероятности: история повторялась -- в конце прошлого года мама договорилась с одним дантистом, мужем ее сотрудницы, и я за месяц привел челюсти в порядок -- я имею в виду мой бывший мир. Ну, не говорить же ей, что ее старания уже увенчались успехом).

А Харальд о своем:

-- Ах, я же забыл, ты -- человек женатый.

-- Ничего страшного, -- парировал я, -- знакомство с твоими подружками меня ни к чему не обязывает.

-- И то верно.

Утомленный морем впечатлений, я тут же уснул.

 

АВЕНТЮРА ТРЕТЬЯ,

в которой мы с Харальдом попадаем в скверную историю, но все заканчивается благополучно.

Честь, доблесть, великодушие, жизненная сила -- основные черты германского характера.

Монтескье.

Проснулся я от того, что кто-то властной рукой качал большую лодку, в которой я сидел во втором или третьем сне. Очнувшись, я увидел Харальда, уже бодрого, одетого и причесанного (у немцев распространены два типа причесок: "гитлеровский" пробор и "геббельсовский" зачес назад -- первый встречается у пожилых людей, второй -- у молодежи).

-- Вставай, Вальдемар. Уже семь часов!

Оказывается, немцы -- нация в высшей степени дисциплинированная -- живут по солнцу: встают с его восходом и ложатся вскоре после заката. Это должно вызвать восторг у большей части экологов, тем более что белых ночей, равно как и полярных, в Германии нет.

Я не сразу пришел в себя, заторможенно оделся, а когда узнал, что нас ожидает зарядка босиком на снегу, категорически воспротивился.

-- Странно, -- покачал головой Харальд. -- Насколько мне известно, Россия -- достаточно физкультурная страна.

-- Это верно, но не до такой же степени! Харальд, ты не учитываешь климатического фактора. У вас в Рейхе десять градусов -- уже мороз, а у нас и тридцать бывает.

-- Это хорошо. Мы нации нордические и ничего общего не имеем ни с этими лакированными обезьянами, которые разжирели на импорте нефти, ни с негроидными пляжными проститутками.

Воспитанный в советском, а впоследствии в постсоветском интернационализме, я раз за разом поражался сочным эпитетам, которыми Харальд ничтоже сумняшеся награждал народы, как дружественные, так и враждебные Германии: "макаронники-итальянцы", "вонючие румыны", "лакированные арабские обезьяны", "педерасты-американцы". Харальд уверял меня, что все бордели Рейха комплектуются из француженок и полек (поляков в Рейхе осталось лишь несколько миллионов -- меньше, чем в США), что негры, евреи и цыгане -- не люди, и даже не животные (трагедию Отелло немцы считают трагедией Дездемоны).

Пока я, тепло одетый, прохаживался по двору усадьбы, протирая талым снегом лицо, Харальд отжимался и кувыркался через голову, потом растерся до пояса снегом, обдал меня тучей снежных брызг и залпом выпил рюмку коньяка, стоявшую на столике возле крыльца. Всходило бледно-красное в зимней пелене облаков солнце, было довольно тепло и безветренно. Никем, кроме меня, не замеченный почтальон в утепленном кителе почтового ведомства опустил несколько газет в почтовый ящик у калитки. С запада со стороны Зеебурга донесся грохот тяжелого товарняка.

-- Все вы, русские, какие-то сони, -- ворчал Харальд. -- Твоя мама тоже иной раз к полудню просыпается.

-- Это от недостатка гемоглобина, -- возразил я.

Через два часа мы с Харальдом уже ехали в сторону центра города на взятом напрокат довольно подержанном "Рено". Перед отъездом Харальд сказал, что мне лучше всего облачиться в военную форму, поскольку штатский человек в Рейхе не смотрится, и девушки на всех вечерах ищут ладную армейскую или эсэсовскую форму, из-за чего даже многие сынки промышленников и оптовых торговцев давно сменили фраки на френчи. В ответ на мои опасения, что появление туриста из России в эсэсовской форме вызовет нежелательные недоразумения, Харальд высмеял "распространенное в России мнение, что в Рейхе на каждом перекрестке здоровенные детины со шмайстерами проверяют документы у держащих руки за головой обывателей". Я одел его яркую парадную форму старшего курсанта Гейдельбергской танковой академии войск СС им. Хорста Весселя со множеством аксельбантов и блестящими эполетами (правда, сверху на мне был мой неизменный китайский пуховик, и я мог похвастаться, что нигде в мире, от сияющих демократических пляжей Калифорнии до плацпарадов Страны Восходящего Солнца, второго такого нет -- китайские рисовые поля продолжали стагнировать под японским протекторатом).

Первым делом -- по моей инициативе -- мы посетили Зоологический музей, где полвека назад хаживал Штирлиц, проехали мимо Караула № 1 и оказались у Рейхстага, выходящего фасадом на Кенигс-плац. Справа в отдалении виднелись Бранденбургские ворота, которые я вчера умудрился не заметить. В другой стороне -- в направлении рабочего района Моабит -- был ясно виден гигантский как гора Большой Зал Рейха. Я ещё никогда не видел такого колоссального здания (хотя уже перед отъездом обратно в Россию я случайно увидел в новостях не менее гигантский Дворец Советов в Москве; его все-таки построили на месте взорванного Кагановичем Храма Христа Спасителя пятьдесят лет назад).

Харальд был отменным гидом, и к середине дня я знал о Берлине почти все. Мы закусили в ярко освещенном (еще одна берлинская особенность) ресторане на Бюлов-штрассе и поехали в дальний конец города, где Харальд должен был встретиться со своим давним другом, уже месяц кряду зазывавшим его на карнавал, устраиваемый у него в усадьбе. Работал друг Харальда на станции глушения западных вражеских голосов. Здесь -- в Мариенфельде -- действительно стоял у входа во двор патруль с автоматами, но Харальд сказал им скороговоркой несколько слов, и нас пропустили без малейшей проверки. В главном корпусе за застекленными дверьми слева и справа по коридору слышался визг приемников, стрекот пеленгаторов и негромкие разговоры персонала. Искомый нами Ганс Ортвин фон Гюнше был в акустической -- большой комнате, где прослушивались западные радиопередачи, и откуда в аналитические центры поступали громоздкие бобины со звукозаписью. Служащие станции глушения подобны платоновским мудрецам, которые, зная обо всех возможных альтернативах (то бишь валенах), предоставляют публике единственно правильную.

Коллеги Гюнше ушли в буфет, а он сам торопливо запихивался чем-то вроде гамбургера, контролируя жужжание звукозаписывающей ленты.

-- Дойчланд юбер аллес!

-- Дойчлалд юбер аллес!

(Хрестоматийное приветствие "Хайль Гитлер!", общепринятое еще тридцать лет назад, после смерти Гитлера как-то вышло из употребления, особенно когда Геббельс в начале семидесятых взял курс на национал-консерватизм, и было заменено общегерманским приветствием).

Нелепость моего наряда из парадной эсэсовской формы и китайского пуховика с английской надписью "Мэйд ин Чайна" едва не рассмешила Ганса.

-- Это Вальдемар, -- представил меня Харальд, -- Он из России, мой сводный кузен.

-- А я был в России, -- кивнул Ганс, -- в Готтенланде. Мне очень понравилось, только одно плохо -- слишком много евреев, и они отвратительно ведут себя в общественных местах.

(Готтенландом в Германии называют Крым, полагая крымских татар потомками готов).

Пока я рассматривал оборудование, Харальд и Ганс скороговоркой переговаривались о каких-то делах. До меня несколько раз донеслось слово "Норд-карнавал".

-- Ну и что вы здесь глушите? -- поинтересовался я.

-- Англичан и американцев: "Би-би-си", "Свободу", Свободную Европу, голлистов. Иногда и вас приходится, -- он пожал плечами. -- Хрущев одно время вел коммунистическую пропаганду по радио на немецком языке. В этой акустической Свобода прослушивается, -- он прибавил громкость. Зазвучали характерные позывные:

-- Гринвичское время -- двенадцать ноль-ноль, -- сообщал по-немецки шепелявый голос. -- Говорит Радио "Свобода" из Дувра. В эфире полуденный выпуск новостей. Читает Ева Либерман.

-- Совместные англо-американо-канадские военно-морские учения у берегов Исландии. Казнь в Берлине лидеров антинацистской организации Белая роза. Военный переворот в Парагвае. Представители крупнейших американских правозащитных организацией заявили, что превратят в ад жизнь Тонио Вендиса -- американского актера, допустившего в последнее время ряд антисемитских высказываний. Таковы основные темы нашего полуденного выпуска новостей...

Ганс убавил громкость и спросил Харальда:

-- Вы собираетесь посмотреть казнь на Александер-плац?

-- Нет. По телевидению ведь покажут.

-- Неравноценная замена.

-- Вальдемар, Ганс приглашает нас на карнавал в свое поместье. Сегодня вечером. Мы еще успеем домой и купим по дороге пишущую машинку для Ингрид.

-- Да он тут все рассматривает с таким удивлением, -- усмехнулся Ганс, -- как будто там у них ничего не глушат, -- и снова прибавил громкости:

-- Наш гость сегодня вице-президент Американской лиги борьбы за права негров Фата Мара, некогда бывший бенинским студентом в Московском Университете Дружбы Народов имени Патриса Лумумбы. Скажите, Фата, о вашем самом сильном впечатлении от Советского Союза.

-- Моим самым сильным впечатлением от Советского Союза было полное отсутствие в этой стране негров. Вначале я думал, что так обстоит на самом деле, однако вскоре я убедился, что стал жертвой советской пропаганды. Значительное количество расовых топонимов на территории России: Белоруссия, Белгород, Белая Церковь -- и, с другой стороны, Черная Речка в Ленинграде (где, кстати, расистами был злодейски убит эфиопский поэт Сандра Пушкин), Чернигов, Черновцы и другие -- ясно указывает на наличие в СССР значительной негритянской массы, что тщательно скрывается официальной советской идеологией...

Мы уже собрались уходить, когда в акустическую ворвался полный офицер и заорал раскатистым голосом:

-- Хальт! Посторонние в акустической! К стене! Руки вверх!

Не успел он нас как следует рассмотреть, Харальд ловким движением тигра кинулся к окну, распахнул его и, не раздумывая, прыгнул. Я, скорее инстинктивно, чем осознано, последовал за ним. Мы прыгали с высоты второго этажа, но на наше счастье под окном высился обширный сугроб рыхлого снега. Я больно ушиб лодыжку и, мельком повернувшись в сторону окна, увидел, как офицер, сияя эполетами в лучах появившегося на краткий миг из-за снеговых туч солнца, прыгает за нами. Харальд кивнул мне и бросился к машине. Но прежде надо было обогнуть длинный гараж и перелезть через двухметровую каменную ограду. Офицер у нас за спиной орал как резаный и явно желал поднять тревогу. Из окон соседних корпусов уже выглядывали любопытные служащие. Бегущий впереди меня Харальд выглянул из-за гаража и остановился -- у ограды прохаживался патруль: ветер был в нашу сторону, и они, видимо, еще не слышали воплей нашего преследователя. Офицер, размахивая пистолетом, приближался.

Тогда Харальд вынул из кобуры свой "люгер" и выстрелил в воздух -- сухой треск разнесся по округе, и с дерева, под которым в этот момент пробегал офицер, взлетело на удивление много птиц. Офицер остановился и тоже выстрелил в воздух. Это был какой-то условный знак, после которого преследователь и преследуемые пошли навстречу друг другу. По мере того, как офицер приближался к нам и разглядывал наши лица, лицо его (очень похожее на лисью морду) скривилось в зловещую улыбку-гримасу.

-- Кампенгаузен, мальчик мой! -- воскликнул он, когда мы подошли поближе. -- Какой тролль занес вас на секретный объект?!

-- Господин оберштурмбанфюрер! мы с кузеном зашли к старому приятелю, который, не покладая рук, трудится на рубежах безопасности Рейха.

Было видно, что Харальд испугался не менее моего, но в его голове уже проскальзывали нотки легкой иронии.

-- А как же вы, черт бы вас взял! прошли через пропускной пункт?! -- люгер офицера был все еще нацелен на нас.

-- Я сообщил им наш тевтонский пароль, знанием которого обязан вашим урокам, господин оберштурмбанфюрер.

-- А известно ли вам, герр Харальд фон Кампенгаузен, -- будучи сыном лавочника, он скривил губы на слове "фон", -- что я вправе задержать вас и вашего, -- он кивнул на меня, -- кузена, препроводить вас под караулом на Принц-Альбрехт-штрассе, где вы и будете в обществе масонов и гомосексуалистов дожидаться решения вашей судьбы военным трибуналом СС?

По лицу Харальда я понял, что такая перспектива весьма вероятна. Но сам Харальд и не думал сдаваться:

-- Общество масонов и педерастов в сто раз горше гильотины, господин оберштурмбанфюрер, а посему я сочту моим долгом истинного арийца сообщить следователям гестапо кое-какие подробности, касающиеся морального облика отдельных преподавателей нашей прославленной Академии танковых войск СС, дабы мое заключение было скрашено приятным обществом одного из них.

-- Вы на что намекаете, курсант Кампенгаузен? -- офицер явно забеспокоился. Штаны галифе вносили в его образ пятидесятилетнего служаки какое-то ребячество.

-- Я намекаю на ваше явное неравнодушие к кварталам Кройцберга, а особенно к тамошним заведениям, существование которых объясняется слабым расовым сознанием некоторых членов нашего общества, и посещение которых ни в коем случае не простительно офицеру СС, господин оберштурмбанфюрер. Если я пострадаю, для вас это тоже так просто не сойдет.

-- Вы мерзавец, Кампенгаузен, -- отозвался после некоторого раздумья офицер. -- Я понял это в тот самый момент, когда увидел вашу наглую физиономию за партой в Шенвальде. Вы думаете, что вашей баронской крови все позволено! Что ж, на сей раз ваша взяла... но я отомщу вам, я вам жестоко отомщу! Вы у меня будете живым хронометром на всех моих лекциях до самого Дня Рождения Гитлера! Не забывайте, что я подписываю вашу характеристику! Убирайтесь отсюда!

-- Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер!

-- Хальт! А что это ваш кузен в парадной форме нашей Академии, но я что-то не припомню его физиономии? Вы с какого курса, милейший?

-- Он... -- Харальд на минуту замялся, -- господин оберштурмбанфюрер, он из России...

-- Фольксдойче? -- офицер растерялся не менее Харальда.

-- Так точно, господин оберштурмбанфюрер!

-- Помните, молодой человек, -- это офицер сказал уже мне, -- что всякий немец, живущий в России, является знаменосцем национал-социалистической революции на Востоке, живым свидетельством всепобеждающей силы Тевтонской Идеи и Германского Гения!.. Не знал я, Кампенгаузен, что у вас родственники за пределами Рейха.

-- Господин оберштурмбанфюрер, вы можете прочесть это в моем деле, где я еще полтора года назад указал, что мой дядя женат на русской.

-- Убирайтесь к чертям, Кампенгаузен, не злите меня!

-- Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер!

Мы уже въехали на машине в черту оживленного движения и городской жизни, оставив позади полусельские предместья Гросс-Берлина, когда Харальд заговорил о происшедшем:

-- Старый служака, неудачник, ему всегда достается от начальства. Это, как ты догадался, наш преподаватель Национал-социалистического мировоззрения... буквоед. Соль моих реплик в том, что я цитировал его же лекции, особенно по поводу масонов и гильотины: это его любимая тема. На каждом занятии он рассказывает одну и ту же историю, давно ставшую легендарной, как один асоциальный тип предпочел бегству на загнивающий Запад явку с повинной в гестапо и на эшафоте, самоотверженно укладываясь под нож гильотины, заявил, что лучше секунду жить в арийской стране, чем всю жизнь прозябать на загнивающем Западе. У нас даже шутили, что если на экзамене пересказать ему эту захватывающую историю, то полдела будет сделано.

-- А что такое живой хронометр?

-- Как у вас в школах наказывают учеников?

-- Больше орут, и вообще в основном моральное воздействие: в сельских школах лет пятнадцать назад был обычай выставлять провинившихся на общее осмеяние на линейке младших классов.

-- Э, вы еще не знаете настоящих наказаний! Правду, значит, говорил наш преподаватель расовой психологии: славяне рыхлы и женственны, они --природные диалектики, склонные скорее к болтовне, чем к активным действиям... Человек, наказанный живым хронометром, должен, стоя слева от кафедры под кабинетными часами, причем спиной к ним, отсчитывать по секундам все сто двадцать минут лекции и при этом еще улавливать тему лекции. И не дай бог, ты ошибешься на пять секунд!

-- М-да, не балуют вас... У нас преподаватели до такого не додумываются. Зато мы должны выслушивать все их частные мнения и хотя бы для вида с ними соглашаться. Один очень любит хвастаться, что в его семье автомобили были с 1909 года, только во время войны автомобиль конфисковали и выдали расписку, по которой...

-- Во время какой войны? Четырнадцатого года?

-- М-м нет! во время японской, пятьдесят второго года... А у вас бывают случаи захвата террористами самолетов? -- поспешно сменил я тему.

-- Раньше были, теперь нет.

-- Почему?

-- Да потому что мы ничего общего не имеем с этими дебилами-янки, которые в последнее время дошли до того, что посылают к террористам психологов, следящих за их самочувствием и заботливо снимающих стрессы!!! Если этому американскому дерьму так нравится, туда им всем и дорога! У нас в семьдесят третьем, когда я родился, захватили лайнер Люфтганзы в Лайбахе, двое мужчин и одна женщина. Но недаром мы, германцы, славимся своей тевтонской хитростью: мы их обманули и взяли без единого выстрела. А потом их казнили мучительной казнью на Александер-плац, и особенно женщину: в Америку ей поиграть захотелось! вот ей и устроили настоящую Америку!

Я кажется, задел своим вопросом какую-то тонкую струну его натуры, и Харальд высказался начистоту, хотя, как и все немцы, он всегда сдержан.

Мы вновь оказались в центре. Был зонтаг, и множество людей спешили за покупками и увеселениями. Мы вошли в центральный хандлунг Берлина: Харальд приобрел новенькую электронную пишущую машинку для Ингрид, а я, побродивши по переходам пятиэтажной громады хандлунга, оказался в игрушечном отделе и вспомнил, что мама просила купить что-нибудь для Аскольда -- сына моей тети, ее младшей сестры. В игрушечном отделе громоздились гигантские, в рост ребенка рыцарские замки, которые по мановению руки с пультом управления опускали и поднимали мосты и палили из пушек. У стен замков гарцевали и строились солдатики всех времен и народов: в большинстве, естественно, из германской истории -- большей частью заводные и самодвижущиеся. Дальше шли модели танков, самолетов, подводных лодок, ракет "Фау" и "Маргарита"; центр отдела занимала огромная детская железная дорога под стеклом. Тут же продавалась национал-социалистическая символика: флажки, детские эполеты, игрушечное оружие, стилизованное под настоящее. Еще дальше -- целый отдел охотничье-альпийской тематики: на фоне альпийских лугов с цветущими эдельвейсами ежеминутно разыгрывались сцены охоты молодых блондинов в альпийских шляпах на оленей и медведей. В следующем отсеке можно было приобрести все мыслимые и немыслимые пляжно-спортивные принадлежности, а стройный спортсмен на большой картине в массивной раме подавал детям благой совет: В здоровом теле -- здоровый дух! Начисто отсутствовали плюшевые медведи, идиотские маски и прочая демократическая чепуха. Зато в набор дротиков для метания входили две мишени, нарисованные на лбах китайца и негра. Ничего специально предназначенного для девочек я тоже не заметил, и под конец купил большую ладью с резиновыми викингами на борту. С этим я и вернулся к уже заждавшемуся меня Харальду, который коротал время у обзорного магазинного телевизора, позволяющего под одним углом зрения видеть весь центральный зал, а под другим -- самого себя.

-- Странно, -- сказал я, когда мы садились в машину, -- что у вас отсутствуют игрушки для девочек.

-- Так это ж был мальчишеский отдел. А девчачий -- налево. Там сплошное домоводство: куклы, посуда, детская мебель -- в общем "Кюхен. Киндер. Кирхен"...

Мы рассмеялись.

-- У нас ведь все иначе, чем в этой дебильной Америке. У нас женщина считает своей ролью и долгом быть спутницей мужчины. И если женщина берет порой в руки меч, то лишь затем, чтобы вовремя подать его своему мужчине... Моя сестрица, правда, с этим не согласна. Сна хочет быть валькирией. Но ничего -- к двадцати пяти годам она перебесится и поймет, что все равно лавры Ханны Райч для нее недоступны...

Харальд -- типичный немец, грубость и романтизм в нем нераздельны.

 

АВЕНТЮРА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой я попадаю на нордкарнавал, а Харальд становится героем дня.

 

И опять немецкой кровью

Можно миру дать здоровье.

Гейбель.

Женщина в штанах выглядит в Рейхе оскорблением общественной нравственности, и поэтому, когда мы -- я, Харальд и Ингрид -- прибыли в громадное поместье фон Гюнше, в холле, где мы по обычаю богатых немецких поместий расписывались в гостевой книге, нас встретило множество девушек, одетых в яркие робронды времен Фридриха Великого. На их фоне выделялись молодые люди в мундирах. Карнавал был посвящен какой-то гетеанской дате.

Поместье заслуживает особого описания. Это был огромный ансамбль, по размерам раз в десять превышающий усадьбу Кампенгаузенов. Летняя часть дворца, иначе его и не назовешь, представляла из себя обширную веранду на фасаде под фигурным готическим перекрытием на неожиданно массивных, почти дорических десятиметровых колоннах. Здесь принимали гостей в теплый период года. За колоннами, которым мог бы позавидовать и Исаакиевский собор, виднелась парадная дверь, увитая праздничными фонариками. Два привратника растворили перед нами двери, а один из них процитировал, уже не помню что, из Гете.

Внутренность этого огромного замка больше походила на внутренность музея или театра, чем на обыкновенное жилище. По словам Харальда, прадед Ганса участвовал в африканском походе Роммеля и, вернувшись, выстроил этот дворец в подражание крестоносцам. Вокруг действительно были расставлены блестящие рыцарские доспехи, а высокие как в Эрмитаже потолки отражали свет сотен прикрепленных к стенам на разной высоте факелов, горящих трескотным синим пламенем (гораздо позже я догадался, что это не факелы, а стилизованные под них газовые горелки).

Наше появление произвело большой фурор, и в нашу честь зазвучал хор пилигримов из "Тангейзера". Харальд оказался героем дня: все наперебой распрашивали его о "смелом прыжке со скалы Ландсберг" и преследовании злого карлика Регина, который мечи-то нам выковывает, но тут же норовит хвост прищемить.

-- Господа, -- отстреливался Харальд, -- подвиг, как известно, наказуем, и меня ждет тоже самое. Этой старой лисе потребовался живой хронометр, и тут уж я к его услугам до самого Дня Рождения Гитлера. Как говорится, не прыгайте со второго этажа.

С минуту я провел на втором плане и наблюдал немцев со стороны. Они -- полная противоположность моим бывшим соотечественникам (я имею в виду демократическую Россию, о которой уж стал порядком забывать) -- не имели и следа самокритичности, и воспринимали похвалы безо всякой ложной скромности, самую малость приправив все это иронией, даже не над собой, а над моментом. У них повсеместное пристрастие к цитатам из классиков, так что, сдается мне, они даже в постели с девушкой цитируют Клейста.

-- Господа! -- обратил наконец на меня всеобщее внимание Харальд. -- Хочу представить вам моего кузена! Он из России прорвался к нам через железный занавес, и, как видите, вполне симпатизирует нашей культуре.

Я (а я, как вы помните, был в парадной эсэсовской форме) поздоровался за руку с двадцатью или тридцатью курсантами и тут же забыл, как их зовут. У девушек полагалось целовать руку, но я тоже никого не запомнил. Тем временем хор пилигримов закончился, и мы пошли в просторную залу с огромным ступенчатым столом, во главе которого на самом верху помещался хозяин, а гости местническим образом пониже его.

Мы с Харальдом в обществе трех девушек и одного молодого человека, странно похожего на одного из моих однокурсников по СПбГУ, уместились на третьей "ступени" сверху. Подали фрукты и рейнские вина марки "Рейнеке-Лис". Прислуга тоже вся была экипирована согласно эпохе. Факелы громко стрекотали под потолком. Человек, похожий на моего однокурсника, сказал, что изучает Россию в пражском Институте Востока. Он, пожалуй, единственный из всех присутствующих мужчин не был военным, хотя тоже носил мундир темно-оливкового цвета.

-- А правда ли, -- спросила его одна из девушек, -- что в России пишут о Германии такие ужасы, что волосы дыбом встают.

-- А это вы вот у кого спрашивайте, -- кивнул на меня студент-восточник, его, кажется, звали Зигфрид. И пока я собирался со словами, он достал из нагрудного кармана небольшую скромно окрашенную брошюру страниц на пятьдесят на русском и протянул мне. Брошюра называлась Обыкновенный фашизм-93 за авторством С.А.Штейнфинкеля и дышала такой злобой, такой ненавистью, что, казалось, автор сейчас выскочит со страниц и вопьется в горло неосторожному читателю.

-- Поверьте, -- отвечал я, возвращая брошюру, -- что в России много истинных друзей Германии, и один из них перед вами. А на эту -- не за столом будь сказано -- читанину можете не обращать внимания. В Средней Азии есть поговорка: Собака лает, караван идет.

Этот афоризм пришелся по вкусу моим собеседникам, а любознательная девушка в вицмундире Магдебургского университета продолжала задавать -- на сей раз мне -- вопросы о России:

-- А верно ли, что в России приняты ранние браки? Я где-то читала, что Ивана Грозного женили в двенадцать лет... Существуют ли у вас дуэли из-за женщин? Вся русская литература полна описаниями таких дуэлей.

Надо сказать, женский вопрос в Советской России 96-го года был мной изучен, мягко говоря, слабо. Но я не упустил случая как историк указать на известную ошибку Горсея насчет женитьбы Ивана Грозного. Потом пошли тосты, которые немцы провозглашали с чисто грузинским колоритом. Оказалось, что многие мои собеседники бывали в СССР как туристы, и вообще с некоторых пор это не проблема. Наиболее популярное направление таких вояжей -- Готтенланд, то бишь Крым.

Зигфрид что-то вспомнил и сказал мне:

-- Вальдемар, вы не могли бы говорить со мной на русском? -- его русский язык был весьма неплох.

Потом начались танцы: менуэт и какие-то другие, мне неизвестные. Танцевальная зала была разукрашена еловыми ветвями, которые немцы держат в своих домах от Нового Года до Равноденствия. По стенам в нишах стояли литые статуи древнегерманских богов.

-- Наша современная мифология, -- объяснял мне словоохотливый Зигфрид, с которым мы решили выпить на брудершафт отличного рейнского, -- вполне уживается с абстрактной наукой. Вы, государь, конечно, читали Оруэлла. Он у нас широко не прессуется, но я читал. Так вот, Оруэлл пишет о двоемыслии, и что же в нем плохого? Это еще Архилох писал: "Живи так, будто ты бессмертен, но помни, что ты можешь завтра умереть".

Потом я танцевал с той самой любопытной девушкой, ее звали вроде бы Магда, которая и теперь не теряла времени:

-- А верно ли то, что в России в Бухаре в каком-то музее можно увидеть "чашу Рустама" в сто литров и кнут, которым можно погонять мамонтов?.. А правда ли, что ваши врачи надеются когда-нибудь оживить забальзамированного Ленина? -- спрашивала она. Я отвечал, что знал.

Надо сказать, что та негритянская тамтамщина, которая гордо именуется современной музыкой, в Германии принципиально отсутствует. Ту музыку, под которую мы танцевали, я бы назвал постсимфонической; она строилась на плавном перетекании лейтмотивов с рядом неритмичных "скачков" звука, режущих эту симфоническую макаронину на части. Впрочем, это мое личное и непрофессиональное впечатление.

В разгар танцев -- было уже около одиннадцати вечера -- появился сам хозяин, который пригласил всех нас к огромному -- метр на метр -- телевизору, по которому должны были вот-вот показать казнь масонов. А пока что с экрана звучала бетховенская музыка (та самая, что в "600 секундах"), и время от времени голос диктора объявлял:

-- Германцы, приготовьтесь к важному официальному сообщению.

К нам присоединились слуги и уже довольно почтенная бабушка Ганса: всем полагалось присутствовать при таких мероприятиях, все должны были демонстрировать единство при любых событиях и сообщениях.

Наконец на экране появилось изображение Александер-плац, окруженной со всех сторон солдатами СС. В центре ее возвышался помост с гильотиной. Стража вела восьмерых приговоренных. А диктор пояснял:

-- Смотрите, германцы. Эти люди отказались от права первородства самой высшей в мире нации. Они променяли нашу священную арийскую кровь, наше безоблачное тевтонское небо, нашу твердую германскую почву на бредовые идеи подлой свободы, губительного равенства и кровосмесительного братства. Продавшись врагам рейха, они готовили нам участь порабощенной державы, вырождение нашей расы и гибель нашей культуры. Да будут они казнены и прокляты германским народом!

-- Будьте прокляты! -- неожиданно для меня воскликнули все зрители вокруг.

Когда осужденные один за другим восходили на эшафот и укладывались на смертный одр гильотины, стало заметно замешательство где-то слева от места казни. Солдаты отгоняли какого-то человека, который лез напролом (читатель, должно быть, догадался, что это был не кто иной, как мой попутчик Сванидзе, который по возвращении в СССР раз тридцать пересказывал захватывающую историю, как он рвался в первые ряды зрителей, а потом и к самому помосту, и как его побили, и какой начался после этого международный скандал, и как наш посол в Рейхе Белоногов приносил извинения...)

Сцена казни сменилась заставкой Большого Зала Рейха, и миллионы телезрителей запели государственный гимн: Германия превыше всего, превыше всего на свете! И я тоже подпевал.

После просмотра казни возобновились танцы, и германцы перешли от одного к другому так же запросто, как средневековые бюргеры в свое время от помоста казни к шутовскому балагану. Лишь моя любопытная партнерша не упустила случая поинтересоваться:

-- А у вас в России тоже так казнят государственных преступников?

-- Нет, -- ответил я, и, как потом выяснилось, не ошибся (хотя публичные казни практиковались в Советском Союзе с 1948 по 1971 год, "как зримое воплощение неизбежности наказания за содеянное" -- так писали в газетах тех лет).

А в соседней зале несколько курсантов и среди них Зигфрид играли в порнографические карты (что, впрочем, не вызывало никакого возмущения у замечающих это девушек: им были неведомы вывихи заатлантического феминизма) и обсуждали казнь масонов. Я присоединился к ним.

-- Предателями становятся, -- доказывал курсант с одной нашивкой за ранение (он год назад попал в засаду, устроенную басконскими сепаратистами в окрестностях Памплоны), -- либо неудачники, либо люди, с жиру бесящиеся. Если человек находится на своем месте, он гармонирует с социальной средой, и он далек от желания изменить окружающий его социальный строй.

-- Нет, -- возразил Зигфрид, -- предатели подобны верблюдам, которых манят миражи. Некто однажды сказал: "Хорошо там, где нас нет". Вы заметили, что всем революциям и социальным переворотам сопутствуют горькие разочарования в их результатах. Революционер подобен алхимику, который вместо искомого золота получает в конце своих трудов какую-то полурыжую смесь с запахом собачьего дерьма. Этим дерьмом оказывается масонская свобода. Наисвободнейший человек -- это человек, падающий с самолета, его падение СВОБОДНО!

Все отреагировали на это дружным гоготом, а Зигфрид продолжал:

-- Сколь мудр Гегель, считавший свободу осознанной необходимостью! Здесь истинная свобода предполагает сознание и закономерность, чем можем похвастаться мы -- континентальные германцы, и чего явно не хватает нашим морским собратьям, строящим свое мировоззрение на неправильной интерпретации некоторых кантианских максим. А у вас, сударь, -- кивнул он мне, -- у вас в стране свободу считают вороватой вседозволенностью, уж не обижайся, но ведь это так?

Будучи вынужден согласиться, я сказал:

-- Вам куда легче клеймить предателей, апеллируя к национальному самосознанию. У нас это гораздо сложнее, наша империя полиэтнична, главная наша идея -- это идея социального строя. Россия может быть только советской, иначе все полетит к чертям. И именно в это идею бьют диссиденты...

-- Диссидентами в России именуют евреев, -- пояснил Зигфрид. -- Кстати, все хотел спросить, наказан ли тот... диссидент... который оскорбил память Пушкина?

-- Не знаю.

-- А что, что? -- залюбопытствовали все остальные.

-- Пушкин, -- начал свой рассказ Зигфрид, -- хотя и неарийского происхождения, однако внес огромный вклад в формирование русской литературы. Тут уж, как говорится, культура выручила расу. В России существует своего рода культ Пушкина, подобно культу Гете в Германии (Гете был старшим современником Пушкина). И вот лет двадцать назад появился труд, с позволения сказать, некого Синявского-Израэля, диссидента, естественно, под названием "Прогулки с Пушкиным". Большее издевательство над писателем, чем эта книга, трудно представить. И что вы думаете? Он был казнен, подобно Грему Грину, ненавидевшему Германию? Арестован? Получил публичное порицание со стороны официальных лиц? Нет, нет и еще раз нет! Он по-прежнему благоденствует в Москве и смеет в глаза смотреть пушкиноведам. Нет, Вальдемар, поплатитесь вы за свою мягкотелость! У нас бы эту пархатую тварь как собаку на двери его же дома повесили!

Наша беседа была прервана несколькими декламантами, которые в ярких кафтанах гетеанской эпохи шагали на анфиладе заллов, громко декламируя:

Скоро встречу Рику снова,

Скоро, скоро обниму.

Песня вновь, плясать готова,

Вторя сердцу самому.

Ах, как песня та звучала

Из ее желанных уст!..

Столь же разодетые служанки разнесли по гостям маленькие бокальчики с каким-то напитком типа глинтвейна на основе вишневого сока. Вечер близился к концу.

 

На этом заканчиваются мои германские воспоминания. Помню еще только разглагольствования Харальда по пути домой:

-- Европе очень повезло, камрад (это словечко и манеру его произносить он явно позаимствовал у отца), что мы взяли ее под свою опеку. Двадцать лет -- от Версаля до Мюнхена -- она катилась в никуда. Если бы не германский гений, Европа сейчас была бы пустыней, по которой разъезжали бы цыганские кибитки. Но мы положили конец этому безумию, и сейчас все народы Европы могут продолжать свое национальное бытие: французы могут фарбовать духи и снимать кинокомедии, испанцы -- травить быков и возделывать оливковые рощи, польки -- показывать стриптиз, а итальянцы -- жрать свои похожие на дождевых червей спагетти. А надо всем этим возвышается Германец Непобедимый -- хранитель родовой чести, воинской доблести и европейского порядка. А ведь это и есть счастье, Вальдемар! Быть самим собой! Этого никогда не понять тем либеральным кликушам, которые желают превратить весь мир в винегрет. Вальдемар, ты любишь винегрет?

-- Терпеть не могу, -- отвечал я, и это была правда.

Двадцать девятого февраля этого високосного года я уже выезжал тем же самым поездом в Россию. Мама подарила мне отличный кожаный плащ, вроде того, который был у Мюллера в "Семнадцати мгновений весны" (этот фильм здесь тоже существует, правда, весна эта не 45-го, -- эта дата здесь ни у кого не вызывает никаких эмоций -- а 41-го), что довершило мою германизацию.

Судьба в образе Виолы встречала меня в первый день весны на перроне Варшавского вокзала.

 

АВЕНТЮРА ПЯТАЯ,

из которой читатель узнает, что защита чести и достоинства граничит с преступлением против человечности.

Евреи, как и всякий кочевой народ, были нечистоплотны, и это вызывало отвращение у оседлого населения.

С.Я.Лурье.

Виола ничуть не изменилась, однако по ее обеспокоенному лицу я понял, что что-то произошло.

-- Мой двойник снова защищал свою библиотеку? -- сразу же спросил я после сдержанных приветствий.

-- На этот раз похуже.

-- Что же случилось?

-- А вот что. Позавчера на лекции по диалектическому материализму, сразу после каникул, наш лектор Моисей Давидович Доберман-Пинскер -- фамилия довольно смешная, правда? -- рассердился за опоздание нескольких студенток, стал читать им мораль и дошел до того, что сказал, мол, слишком много русские девушки рожают... Ты ведь сам студент и знаешь студенческое кредо всех времен и народов: собака лает, караван идет. Так нет! ему понадобилось встревать, и требовать от профессора извинений перед русскими девушками, будто тот когда-нибудь извинится. Что за человек! Он постоянно попадает в какие-нибудь дурацкие истории, а иногда и меня впутывает...

-- Это просто поразительно, -- усмехнулся я. Мы шли через вокзальную площадь, где к нам приставали цыганки, -- ты жалуешься мне на меня самого.

-- Ой! Никак не могу привыкнуть... Но ты какой-то другой.

-- Что ж было дальше?

-- Тот, естественно, не извинился, а Вальдемар тогда пожелал ему всех чертей и вышел.

-- А ведь он правильно поступил, -- произнес я, проходя через контроль. -- Всякий человек на его месте, я думаю, поступил бы так же, вне зависимости от национальной принадлежности,

-- М-да, все вы одинаковы, -- с легкой мечтательностью протянула Виола (именно эта мечтательность сводила меня с ума) и тут же рассмеялась сказанному.

-- А поскольку, -- продолжала Виола, -- он слишком самодоволен, чтобы иметь лишь одних друзей, началось разбирательство... И тут он вспомнил о тебе.

-- В каком смысле?..

-- Рассказал следователю о твоем существовании. Следователь сошел с ума -- я не шучу. И дело передали в Горуправление МГБ -- это их компетенция.

-- Так-так. Мой кузен, уж позволь мне его так называть, живет за счет моей вящей славы. Я не удивлюсь, если он скоро будет показывать меня на ярмарках.

-- Дело, конечно, секретное, но если кому рассказать -- никто не поверит, так что подписку о неразглашении с нас пока что не взяли. А вообще учти: мы сейчас под наблюдением.

Это окончательно меня обескуражило. Я огляделся -- мы стояли на перроне метро -- но никого подозрительного не заметил.

-- Ну, как там, в Германии? -- поинтересовалась она.

-- Мама тебе тут подарки передала, -- кивнул я на свой чемодан. -- Это ведь вы теперь станете невыездными?..

-- Не знаю, а мой супруг полон мрачного оптимизма.

Вальдемар был дома и в отличном настроении:

-- Приветствую берлинского паломника! Нас ждут великие дела, герр Вальдемар!

-- В чем же они будут заключаться?

-- Твоим появлением заинтересовались многие люди, до членов правительства включительно. Ты можешь стать своего рола серым кардиналом нашей системы.

-- Неужели мои познания столь важны, что ими интересуются даже члены правительства? -- с большой долей иронии спросил я.

-- Как?! Неужели ты сомневаешься в колоссальной важности твоего появления здесь?! Да ведь это событие сравнимо по масштабам разве что с изобретением радио! Если бы ты мог быть рассекречен, ты был бы знаменитее Гагарина.

-- Первым космонавтом, -- поправил я его, -- был барон Германарих фон Остгейм.

-- Не придирайся к словам! Ты даже не представляешь, в каком диком восторге десять НИИ, которые будут нас изучать!

-- И Виолу тоже? -- продолжал я иронизировать.

-- Да нет же! Нас с тобой! -- он был неистов, как Луи де Фюнес, -- Наука прикасается к самому неизведанному -- к проблеме времени и пространства!

-- Умерь свои восторги, Вальдемар. Мы во всей этой истории исполняем роли морских свинок, а не все морские свинки доживают до конца эксперимента. И потом я вижу разницу интереса ко мне со стороны науки и со стороны госбезопасности. Последним я нужен, грубо говоря, лишь затем, чтобы назвать явки, пароли и клички. А как только они все это выяснят, свидетели будут им в тягость.

-- Ну что за демократический пароксизм! Ты хоть сам понимаешь, что ты говоришь? Да, забили вам там демагоги голову! Я нашел там у тебя в сумке книжку Пособие по истории СССР для поступающих в ВУЗы.

-- Да, я брал ее в тот вечер у Алешки почитать -- до чего дошла историческая наука.

-- До идиотизма -- вот до чего! Извини меня, может, я оскорбляю твою демократическую щепетильность, но эта история СССР смахивает на историю Рима, написанную галерными рабами.

-- Да какой из меня демократ? Я ж не еврей, не сутенер и не журналист... Ладно, черт с ним! А как они посмотрели на мою берлинскую экскурсию?

-- Здесь и меня ждало удивление. Я ведь хотел дождаться твоего возвращения... но так получилось... Они, впрочем, отнеслись к этому весьма беспечно. Хотя, если поразмыслить: какие "тайны" ты мог выдать немцам?! Это все равно, что докладывать Кромвелю о валенном исходе битвы при Гастингсе.

-- Да нет, я был архиосторожен. Хотя однажды я чуть не попался, из-за джинсов. Ты должен был меня предупредить.

-- Ну, знаешь! Я не женщина, и за модой следить не обязан. Однако, я вижу, -- кивнул он за окно, -- машину. Это приехали ученые...

 

Я думаю, читатель вряд ли найдет интересным описание многочисленных медицинских процедур, которые мне и моему двойнику пришлось вынести в течение следующего месяца. Ни я, ни Вальдемар терпеть не можем медицинских обследований, а особенно в таких количествах. Врачи же дошли до какого-то исступления. Они определили и сравнили наш состав крови, ритм сердцебиения, биологический возраст, психические реакции и эротические фантазии. Мы заполнили никак не меньше двенадцати тысяч страниц всяческих тестов, в том числе и придурковатый тест Роршаха, будто мы были какими-то детсадиковскими недорослями. Группа крови у нас была одинаковой, состав тоже, генетический код идентичен, реакции -- в норме, наш биологический возраст заметно отставал от календарного, так что врач-геронтолог, как гадалка, посулила нам долгую жизнь, а в пятне Роршаха я приметил двух тощих котов, а он -- гриб ядерного взрыва. Несчастная Виола, должно быть, боялась, что ее заставят родить от каждого из нас по ребенку, чтобы изучать и их, но до этого не дошло, и только однажды ее попросили опознать своего мужа из нас двоих: мы стояли плечом к плечу в одинаковых трусах и с одинаковыми стрижками -- она не смогла этого сделать. Потом уже я узнал, что три медика обязаны мне своими докторскими диссертациями, а один даже стал академиком.

В кубическом белом здании на Трамвайном проспекте (для удобства меня приглашали в Кировский райотдел МГБ) все было иначе. Трое суток по восемь часов в день меня допрашивали (виноват, расспрашивали). Я не скрывал ничего. Меня сдали на попечение полковника -- меланхолика и буквоеда. Пока я рассказывал, он часами сидел в одном положении, обхватив лысеющую голову руками. На четвертый день он сказал мне:

-- Мы вам, конечно, сначала не поверили. Но проверка показала, что названные вами люди действительно существуют, и маловероятно, чтобы вы смогли установить предварительный контакт с частью их.

-- А кто они... здесь, если не секрет? -- меня так и затопило любопытство. Он нехотя раскрыл папку:

-- Ельцин Борис Николаевич, работал начальником Свердловского домостроительного комбината, в девяносто третьем году вышел на пенсию по состоянию здоровья... Горбачев Михаил Сергеевич, работал начальником управления юстиции по Ставропольскому краю, в девяносто первом вышел на пенсию по выслуге лет... Жириновский Владимир Вольфович, работает с 1991 года в нашем посольстве в Анкаре, пресс-атташе, и, кстати, дважды задерживался турецкой дорожной полицией за нарушение правил уличного движения. Гайдар Егор Тимурович -- он действительно внук писателя Аркадия Гайдара -- директор Института экономической политики АХН РСФСР... Лебедь Александр Иванович, командир воинской части 55599...

-- Это Тульская воздушно-десантная дивизия?

-- Не знаю. А вот Шеварднадзе, сами знаете, в Политбюро... Задали вы нам работы... А все же мне слабо верится в несанкционированность вашего появления.

-- Да нет же! -- горячился я. -- Наша наука столь же далека от секретов перехода в параллельный мир, как и ваша.

-- То, что вы рассказали, ужасно. Мой шеф плакал, когда читал ваши показания. Я имел в виду события последних лет.

-- Многие люди у нас, в том числе и я, не в восторге от этих событий, но...

-- И что, действительно, в вашем мире живут копии нас?

-- Не всегда. Разумеется, там нет тех, кто погиб в войну с Германией и их потомков. Вот вы где родились?

-- В Красноярске.

-- А ваши родители?

-- Там же.

-- В таком случае, скорее всего, вы там существуете. Это очень сложно и непредсказуемо. Например, у вас Черняховский умер в восемьдесят первом году, а у нас -- погиб в Восточной Пруссии в 45-м. Аркадий Гайдар до сих пор жив, а у нас погиб в первые месяцы войны. Иногда могут быть другие странности: человек остается в живых, женится, и его супруга рожает совсем другого ребенка, чем того, кого бы родила от другого мужа.

-- Уж не думаете ли вы, что тут какая-то мистическая связь?

-- Я уже ничего не думаю. Поставьте себя на мое место. Если то, что со мной случилось -- не чудо, то что же такое чудо?

-- Чудо есть случайность, а случайность -- это непознанная закономерность, -- нравоучительно заметил полковник.

Мне выдали краснокорый паспорт, и я стал получать жалованье в двести рублей, что равнялось 1600 тысячам рублей в России демократической. Получив аванс, я купил немецкий магнитофон (29 рублей 48 копеек), фотоаппарат (44 рубля 34 копейки), новомодный, тоже немецкий костюм "Герр Командант" и еще что-то, пустив таким образом все деньги по ветру. Вальдемар посмотрел на мои покупки, покачал головой и ничего не сказал.

Работа моя заключалась в написании многотомного труда, в котором со всеми подробностями, памятными моему историческому образованию, описывалась всемирная история в том варианте, который был знаком мне с детства, начиная с нападения Германии на СССР и кончая вводом войск НАТО в Боснию и победой коммунистов на выборах в Госдуму России -- это было последнее, что я помнил, покидая свой мир на старте избирательной кампании по выборам президента. Нетрудно догадаться, что я и сейчас не знаю, чем они окончились, но когда я исчез из своего мира, перевес был на стороне Зюганова (Зюганов, кстати, в этом варианте истории погиб в автокатастрофе около года тому назад).

У меня отобрали все вещи, с которыми я оказался здесь, не исключая и нижнего белья, так что я уже ничем не отличался от окружающих, и никто не поверил бы мне, стань я рассказывать каждому встречному о своем происхождении. У моей рубахи обнаружили сильное электрическое поле, которое никак не вступало во взаимодействие с местными электропроводниками, а больше никаких отклонений найдено не было. Судьба лифта, доставившего меня в мир иной, оказалась куда плачевней. Целая бригада физиков всех профилей около недели копалась в нем под видом ремонтников, чтобы не вызвать подозрений у жильцов. Они ни к чему не пришли, демонтировали лифт и увезли в Москву для дальнейших исследований, а шахту лифта пока изолировали и напихали туда уйму приборов. Алешка, которому теперь приходилось подниматься на шестой этаж пешком, постоянно жаловался на это Вальдемару, а тот едва удерживался от смеха.

В общем, жизнь потекла своим чередом. К концу марта врачи успокоились, физики отбыли в Москву, а МГБ поверило мне на слово и сняло слежку, хотя я должен был написать подробнейший отчет о своем пребывании в Германии, с большей частью которого читатель уже ознакомился. Я писал историю, болтался по весеннему городу, иногда ходил в Университет вместо Вальдемара.

 

АВЕНТЮРА ШЕСТАЯ,

длиной в жизнь.

 

Когда вечером, в лютый февральский мороз ко мне явился мой двойник, выходец из параллельного мира, у меня, что называется, ни один мускул на лице не дрогнул. В самом деле, поставьте себя на мое место. Конечно, человек, начитавшийся в детстве фантастики, не воспринимает такие происшествия трагически, но такие совпадения прививают нам самые мистические настроения. С другой стороны, во всем этом я не вижу ничего сверхъестественного, просто наука еще не исследовала как следует эту сферу бытия, и мы, образно говоря, оказались в роли дикаря, которому шутки ради дали поговорить со своим соплеменником на соседнем острове по телефону. Все познается в сравнении. Однако это ничуть не умаляет тех проблем, которые выросли с быстротой бамбука после пришествия Вальдемара второго (первым я по праву хозяина называю себя). Фантастика фантастикой, но этот фантом ел, пил и занимал место в пространстве наравне с нами -- туземцами. Я не говорю уже обо всех проблемах легализации, объяснениях с властями, родственниками и т.д. и т.п. К счастью, я тут же отправил его в Германию, а сам, подобно герою Тарковского, сел и стал думу думать. До сих пор я вел довольно размеренную, спокойную жизнь, и это неожиданное появление спутало все карты. Теперь я сам начинал раздваиваться, меня могли видеть в двух разных местах одновременно. Причем мой двойник не скрывал своих взглядов на жизнь, а так как они у нас несколько различаются, это могло ввести в заблуждение наших общих знакомых.

Ему все у нас не нравилось, он брюзжал по поводу нашего общественного строя, утверждая, что он построен на костях, крови и сломанных судьбах. Как будто конституционная монархия в Англии строилась на розах и фиалках! Волков бояться -- в лес не ходить! Ему не нравилась наша литература, музыка, средства массовой информации, он скучал по романам какого-то Солженицына (ну и фамилия для писателя!). Мое членство в комсомоле он называл показухой, а одним глазом все посматривал на мою супругу, которую он тоже знал в своем мире, и в которую был безответно влюблен. Но все это простительно, на его месте я вел бы себя не лучше. Прибавьте сюда и то, что он с минуты на минуту ожидал своего исчезновения и возвращения в свой мир.

То, что он рассказывал об участи нашего Советского Союза -- ужасно. Я бы удавился, если бы дожил до этого. Хвала всем богам и Основоположникам! нам такое не грозит! Оказывается, наш глава государства, Алексей Иванович Архипов, родился именно в то злополучное утро 22 июня 1941 года, когда в их варианте истории Германия напала на СССР. Как потом нам сказали в МГБ, Алексей Иванович в тот день находился в роддоме в Вильно (его отец же был офицером Красной Армии), и скорее всего погиб в первый день войны. Представляю его эмоции, когда он узнал о таком варианте своей биографии! Вскоре своими судьбами в мире ином стали интересоваться другие члены правительства, а Вальдемар, как какой-нибудь штатный маг, рассказывал им все, что мог припомнить.

Хорошо все-таки, что не было войны. Нам хорошо, и немцам не обидно. Такие войны выгодны только тем мизантропам, для которых суббота важнее человека. (Кстати, мой отчим барон Иоганн фон Кампенгаузен родился не где-нибудь, а в Дрездене, и не когда-нибудь, а именно 15 марта 1945 года, когда в параллельном мире этот город подвергся варварской бомбардировке американской авиацией.)

Я происхожу из достаточно старинного дворянского рода, из польской шляхты, перешедшей впоследствии на службу московским царям. Я родился в Орехове, небольшом райцентре Запорожской области Украинской ССР, в конце января 1974 года в разгар самых лютых морозов. Хотя мне хотелось бы справлять день рождения в мае, мой знак зодиака меня вполне устраивает.

Мой дед окончил авиационное училище, но всю жизнь проработал в органах госбезопасности. За три года до моего рождения он оставил должность начальника лагеря и получил пост начальника милиции Ореховского района. Орехов -- южноукраинский вариант Миргорода -- являл собой редкий ныне пример населенного пункта, сочетающего все достоинства села и все удобства города (за исключением горячей воды) -- до таких высот изредка поднимаются лишь некоторые города-спутники больших столиц. Возникший на рубеже Казацкого Войска Запорожского и Крымского Ханства, он отмечает в этом году свое трехсотлетие. С рекой Конкой, на которой стоит сей град, связана небезынтересная легенда. Когда-то река была столь полноводной, что по ней могли ходить даже небольшие пароходы, но два брата-мельника сто лет назад решили построить где-то вверху по течению водяную мельницу -- этот дореволюционный вариант гидроэлектростанции -- и завалили фарватер мешками с овечьей шерстью. С тех пор река обмелела, а идея строительства на Конке гидроэлектростанции была признана бесперспективной. Вот пример вопиющей капиталистической бесхозяйственности, нарушающей экологическое равновесие в масштабах отдельно взятой реки! Я помню, когда в детстве мне рассказывали эту легенду, я представлял некое внезапное половодье Конки: уровень воды, стремительно поднимаясь, затопляет берега, приливная волна мчится по упирающейся в берег улице Гоголя и достигает большого незаасфальтированного перекрестья булыжной мостовой в центре города. В центре на третьем этаже массивного сталинского дома с отличным видом на главную площадь города жили мы.

Говоря "мы", я не совсем прав. Ваш покорный слуга провел свое детство в двух разных местах, похожих друг на друга как Кабул и Хельсинки. Мой папа, обрусевший немец Отто Вольфгангович Блюхер, родился в Крыму, и после окончания Ростовского университета был направлен на практику (по специальности он инженер-строитель) в Запорожье. Там он познакомился с моей мамой -- студенткой педагогического института. А потом по распределению папа оказался в Энгельсе -- столице Немецкой республики на Волге, находящейся под личным покровительством каждого очередного фюрера немецкого народа. Таким образом, шесть зимних месяцев я проводил в Энгельсе, а шесть летних -- в Орехове. Энгельс -- город, описанный Львом Кассилем в Кондуите и Швамбрании (эта книга одно время была моей настольной принадлежностью) -- запомнился мне мало. В памяти всплывают лишь три сцены: я в детсадиковском углу, куда я попадал не реже двух раз в день; давка в переполненном зимнем автобусе, и я, прижатый тепло одетыми телами людей к стеклу кабины шофера, вглядываюсь в темноту заснеженной трассы с красивыми немецкими домиками по обочинам и рассматриваю календарики с портретами Гитлера и Геббельса, приклеенные водителем к кожаной обивке приборной доски; мультсериал по мотивам сказок Гауфа по немецкоязычному республиканскому каналу.

Орехов мне помнится гораздо лучше, и хотя я уже пятнадцать лет не был там, я бы и сейчас не заблудился на тенистых ореховских улочках, поросших шелковицами (кстати, в Ленинграде половина моих знакомых понятия не имела о шелковице) и платанами. Я никогда не забуду того цветущего и привольного августа тех разноцветных клумб, вокруг которых я -- трехлетний -- бегал за соседской девочкой, и того фотографа районной газеты, который нашел в нас отличный типаж для иллюстрации к статье о детских радостях среди чарующих цветов (цитирую почти дословно вырезку из той газеты, сохранившуюся у меня по сей день). Я помню навязчивых мух в нескончаемой очереди за мясом (дед никогда не пользовался спецраспределителем -- как бы это кому ни показалось странным!), погребную прохладу почтового отделения с узкими южными оконцами, райком партии из мелкого белого кирпича через дорогу от нашего дома (в просторечье его величали "Белый Дом", и я -- пятилетний -- слыша по телевизору в новостях: "Грязная возня Белого Дома..." и т.д., был в полной уверенности, что большая политика делается здесь, рядом, на другой стороне улицы), карикатуры, бичующие пьянство, на специальных щитах у автовокзала и уходящую в бесконечность украинскую степную дорогу, обсаженную по краям двумя шеренгами пирамидальных тополей.

Дед был начальником милиции, бабушка учительницей: две самые популярные профессии. Когда дед вечером после работы гулял со мной по одному и тому же маршруту: от памятника Ленину на центральной площади -- через обширный парк -- к автовокзалу у моста через Конку -- и дальше вдоль реки до мясного магазина, с ним здоровались постовые милиционеры, чиновники, возвращающиеся домой после восьми часов необременительной провинциальной службы, владельцы скооперированных еврейских лавочек у автовокзала (юденблок, специально устроенный в пятьдесят втором году, располагался на окраине города за автовокзальной площадью), немец-портной Ганс Гете, обшивавший весь городской Олимп -- он всегда до вечерам играл в парке на губной гармошке, выказывая ноль эмоций по поводу пиликанья еврейских скрипок за три квартала, продавщицы киосков "Союзпечать". В этом по своему великом городе на двадцать девять тысяч душ по переписи 79 года я не помню никаких особых преступлений, и даже входные двери, как в средневековых утопиях, запирались лишь на ночь.

Литературный русский язык был неизвестен мне лет до шести: Орехов поголовно говорил на том жутком полу-русском, полу-украинском койне, которое бытует в юго-восточном углу Украины со времен Тараса Бульбы, а на берегах Волги я изъяснялся куда лучше на немецком, чем на русском. Судьба моя радикально изменилась около 80-го года. В том году папу перевели в Ленинград (он строил какие-то секретные объекты на Карельском перешейке), а дед вышел в отставку и купил "поместье", как он сам его в шутку называл, на севере Молдавии в украинском селе (честно говоря, наше родовое поместье существует и по сей день в Черниговской области, оно было конфисковано в 1920 году и перестроено под сельскую библиотеку, а десять лет спустя -- под правление колхоза, которое еще десять лет спустя сгорело дотла, и с тех пор так и стояло заброшенное).

Первое, что я запомнил в зимнем Ленинграде 1980 года, были шикарные сталинки в Автово, импортная "Пепси-кола" и знаменитые ленинградские молочные сосиски, которые долгое время были моим излюбленным блюдом. Год спустя я был затянут в ученическую форму с белым поясом из искусственной кожи и засажен за науки. Не припомню, чтобы я прилагал сколько-нибудь значительные усилия к учебе. Все предметы делились для меня на две части: те, которые давались мне легко -- история, география и биология -- на которые я не тратил много времени, и, как выражалась мама, пасынки, которые мне вовсе не давались -- физика и математика -- хоть сиди за уроками круглые сутки. Как сейчас вижу себя в школьной форме цвета морокой волны с пионерским галстуком и фуражкой с гербом Ленинграда, ни свет, ни заря преодолевающего короткое расстояние до серо-кирпичной трехэтажной школы. В школьные годы проявился мой организаторский талант: я входил в пионерский, а затем комсомольский актив класса и школы, был политинформатором и в своих обзорах бичевал троцкизм, ревизионизм, коминтерновщину, диссидентство, сионизм, пацифизм и прочие враждебные Советской Власти доктрины, участвовал в выпуске стенгазеты, исторических олимпиадах и биологических викторинах. Не умеющий по самой своей натуре скучать, я всегда был душой любой компании, в которую попадал, и всегда привык играть роль первой скрипки, хотя и не был явным лидером.

В школе я, как учительский сын, был на особом счету, и все преподаватели не упускали случая поздравить мою маму с моими успехами или пожаловаться на мои проступки (помню, мама однажды поинтересовалась моим поведением у своей подруги и коллеги, преподававшей у нас биологию, но та ответила: Нет, ты приди ко мне, как к преподавателю!) Мировоззрение наше эдак в классе пятом-шестом было незатейливо: мы верили в незыблемость существующего строя, всех иностранцев, за исключением немцев, считали варварами, и в мыслях чаще блуждали по кратерам иных миров, чем по земным улицам (освоение Солнечной системы казалось нам вопросом короткого времени). Первые сомнения стали появляться ближе к старшим классам: мы втихаря слушали по радио западные голоса, пели белогвардейские песни, я гордился своим дворянским происхождением. Когда мне было четырнадцать лет, я задумал создать политическую партию революционно-романтического направления. Сказано сделано: мы пошили буденовки с голубыми свастиками, как у фадеевских героев, наделали партбилетов и стали печатать на гектографе во Дворце пионеров, где учился один из нас, листовки, которые рассовывали по почтовым ящикам мирных обывателей. Впрочем, все это было в духе эпохи с ее лейденшафтом в первые годы правления Архипова, когда у Казанского собора происходили потасовки активистов Демсоюза и Памяти с "рабочими дружинами" "Коммунистического единства", а журналы превратились в баррикады, самими непримиримыми из которых были космополитический "Огонек" и "черносотенная" "Русь Советская", который одно время выписывал я. В октябре 1989 года наша "партия" -- Ударная Бригада Национал-Революционного Наступления -- была раскрыта, и все мы пятеро получили выговоры с занесением в личное дело за провокационный экстремизм (мы в своей "программе" требовали суровых мер против бюрократов и спекулянтов), что, правда, ничуть не помешало нам продолжить свою комсомольскою карьеру, а наша директриса (ну вылитый Брежнев в женском роде!) стала обращаться ко мне на вы.

Так и пролетели мои школьные годы, заполненные ученическими забавами, флиртом с одноклассницами, футболом, анекдотами, космическими мечтаниями и политическими фантасмагориями. Мне всегда удавалось за один год прожить несколько лет, и неплохих лет. Грусть мою по безвозвратно ушедшим годам усугубляет потеря школьных дневников -- этой табула раза, последовательно заполняемой из года в год летописи моих эмоций и свершений. Вспоминаются еще многочисленные описания русской природы в упражнениях по русскому языку и историческая олимпиада пятиклассников, в которой ваш покорный слуга -- шестнадцатилетний мэтр -- принимал участие в роли члена жюри.

С начала девяностых годов политическая ситуация резко изменилась. Разрешение частной торговли несколько улучшило ассортимент и снизило оппозиционность. МГБ, чьи штаты существенно расширились, отлавливало особо строптивых диссидентов. Миллионными тиражами расходились "Русь изначальная", "Память", романы балашовского цикла и повести деревенщиков. Один из последних гласных диссидентов, Янов, жаловался в "Новом мире", что человека, критикующего теорию этногенеза Д-ра Гумилева, в Москве ждут большие неприятности. Снова была ужесточена процентная норма в ВУЗах для евреев (помнится один постмодернистский анекдот на эту тему: "Процентная норма для евреев в ВУЗах 10%, значит, в группу из четырнадцати студентов можно зачислить 1,4 еврея!") Инициативные группы требовали переименования Свердловска, института им. Гнесиных и улиц Рубинштейна и Розенштейна.

В юности я перебрал множество профессий, и ни на одной из них не мог остановиться. В 5-6 классах я мечтал стать космонавтом или палеонтологом, в 7-м -- хирургом (что, кстати, для меня нехарактерно), в 8-м историком, и, наконец, в старших классах я окончательно избрал для себя сферу идеологии в ее философском ключе. Надо сказать, что факт ежегодного выпуска ЛГУ доброй сотни "философов" немало меня позабавил: ведь в самом подробном философском словаре едва ли насчитывается 2000 мыслителей всех времен и народов. Таким образом, силами одного нашего вуза эту славную когорту можно удвоить за каких-нибудь 20 лет. Во всякой шутке есть доля правды, и в этой тоже: информационный поток в современном мире удваивается каждые двадцать лет!

Еще в девятом классе я прослушал курс лекций на Малом Философском факультете, и вступительный экзамен сдавал по совпадению своему недавнему лереру. Это было в тот самый день, когда террористическая группа "Живое Кольцо" попыталась совершить покушение на Архипова во время его визита в Ленинград. Народное возмущение по этому поводу вылилось в ряд избиений диссидентов в Москве, Киеве и Днепропетровске. В первый день сентября мы -- новоиспеченные студенты -- перед тем, как отправиться на полевые работы в пригородный совхоз, ходили на митинг на Дворцовой площади с требованием смертной казни для террористов.

Каждое лето я отправлялся на Украину, проводя там полтора-два месяца в переездах между нашими многочисленными родственниками. Любопытная вещь -- на юге мои отношения с прекрасной половиной советского общества были куда удачливее, чем на севере. В женщинах я искал -- да поймут меня правильно! -- женственность. Это сложное понятие можно перевести как антиэмансипированость (ведь эмансипация -- суть бесплодная попытка женщин превратиться в мужчин). Наоборот, женственность не носит брюки, отращивает длинные волосы и не стремится сделать карьеру, она -- наивна и беззащитна. Часто говорят, что женская эмансипация -- неизбежное следствие "измельчания" мужчин. Отчасти согласен, но все же это встречные потоки. Если девушка владеет карате, то всякое желание защищать ее отпадает напрочь. Заокеанские феминистки (и феминисты!) бубнят о комплексе единицы у мужчин рядом с вечным нолем женщин. А что в этом странного или страшного?! Это вполне соответствует двоичному коду, открытому гениальным германцем, истинным арийцем Готфридом Ляйбницем. Типичная диссидентская штучка -- критиковать законы природы.

По натуре я романтик. То, что многие мои ровесники узнавали на улице, я знал из литературы, живописи и музыки, естественно в моей интерпретации. Мое восхищение женщиной, оформившееся в сколько-нибудь определенное чувство годам к тринадцати-четырнадцати, было восхищением женственностью. Меня не интересовали девушки, к которым относится сонет Петрарки "Есть существа с таким надменным взором". Нет, меня привлекали несовершеннолетние существа, чья юность не исчезала десятилетиями. Не так давно, изучая творчество русского писателя-эмигранта Владимира Набокова, подметил у него те же склонности. Еще в 5-6 классах школы у нас сформировалась компания (на ее основе я и создавал вышеназванную "партию"), и девушки, дружившие с нами, по какому-то негласному правилу вполне соответствовали такому фюрнаме. Зимы сменялись веснами, у нас ломались голоса, мы дарили друг другу на день рождения электробритвы и "серьезные" книги. Менялись и наши девушки, все более и более удаляюсь от столь милого феминизму детского равенства. Я часто влюблялся, но, как правило, безуспешно, хотя сейчас, в начале моей семейной жизни, годы юности представляются мне вовсе не такими бесплодными, как могло казаться там, на месте действия.

Представьте себе сияющий фюрерсветер, эдак в конце мая, когда китель школьной формы выглядит сибирской шубой, а идущие к концу занятия в школе представляются лишь досадной помехой игре в теннис, перемигиванию с одноклассницами и наполеоновским планам в политике. Через открытое окно в жаркий класс доносится пахучее поветрие вскопанной парной земли, пышной травы и специфический запах зацветающего шиповника. Макс Геллер -- единственный еврей на нашем пиру богов -- с грустью рассматривает девственнообнаженные (отличный германизм!) плечики стройной Инны, которая, едва вслушиваясь в монотонно-бубнящую речь преподавателя об употреблении точки с запятой в нераспространенных предложениях, шушукает с Галинкой под прикрытием наших с моим соседом по парте Колей широких спин. А май за окнами звенит трамвайным лязгом, и мечта поэтов о вечной юности не кажется такой уж несбыточной.

А потом, когда вечер опускается на тихую улочку Героев Халхин-Гола, мы, юные и отыгравшие несколько партий в бильярд под акомпанимент песен Карела Готта острословы и мечтатели, отправляемся к Галинке -- дегустировать только что приготовленный ею торт со взбитыми сливками. Синь белой ночи застает меня уже дома перед телевизором: идет фильм по мотивам геббельсовского романа "Микаэль" о германской помощи в индустриализации СССР, а из другой комнаты доносится разговор моей мамы по телефону об экзаменационных билетах для восьмиклассников. А безмятежная юность кажется бесконечной.

В детстве я мечтал быть военным, а несколько позже -- офицером госбезопасности. Пятнадцать лет спустя мечты мои самым неожиданным образом реализовались: я подыскал себе преподавание в училище МГБ, что забирает у меня четыре дня в неделю и приносит две сотни рублей в месяц. Я нашел занятие, полностью удовлетворяющее моим вкусам: теперь я мог влиять на общественное мнение пятисот молодых людей (естественно, в рамках политической линии партии в наробразе), обязанных по уставу меня выслушивать и, главное, запоминать то, что я говорю. Я люблю разрядить "академическую" атмосферу лекции каким-нибудь анекдотом: например, о кинике, который реагировал на обидчика не более, чем на лягнувшего его осла, о взаимоотношениях Гегеля и Шопенгауэра, о чернильнице Лютера и т.д. Меня обмундировали в цвет голубой ели, и накануне эффектного появления Вальдемара-2 я получил чин младшего лейтенанта. Разумный консерватизм -- закономерный итог всех метаний юности, любых "отклонений" -- подобен тому, как Ванька-встанька неизбежно после многочисленных, как выражается мой двойник, альтернативных наклонов принимает единственно правильное вертикальное положение. Мир мнения, это гетто интеллигенции, лейдеяшафтен и валеннен, ибо, к примеру, мнение об обратной стороне Луны -- до известного момента! -- каждый житель Земли мог иметь свое. Но когда вид обратной стороны Луны благодаря успехам науки и техники из области гаданий перешел в область ясного научного знания, всякий плюрализм по этому вопросу нелеп. Истинный консерватизм приветствует науку, ибо она осеняет все вещи и явления аурой истинности или ложности в последней инстанции. Единица -- ноль! -- совершенно прав Маяковский; мы стоим на плечах наших предков, стоит нам оступиться, и "распалась веков связующая нить". Этого никогда не понять суицидным либералам, для которых торжество их сумасбродных идей куда важнее реального народного блага, и которые, как говорится, готовы судить народ за антинародную политику. Ужасные рассказы моего двойника окончательно убедили меня в этом. Представляю его радость, когда он попал сюда. Его хныканье, конечно, можно понять: в мановение ока, как говорят немцы, оказаться в чужом мире, под чужим небом, оставив там -- у себя -- родных и близких; мы -- не роботы, чтобы переносить такое без стона. Но, с другой стороны, теплый прием здесь и участие в его судьбе стольких людей должны убедить его в преимуществе нашего общественного строя и общественных отношений, да и сам он рассказывал, что там у них ностальгии по советским временам предаются девять из десяти. Не скрою, что в его нынешнем положении я принимал не последнее участие: ведь я работаю в системе МГБ, и мое мнение относительно данного казуса отчасти было учтено начальством.

Пора спать. Завтра рано утром планерка в научной части. На часах ровно полночь, и Виола уже сладко уснула в неровном свете фосфоресцирующего ночника.

 

АВЕНТЮРА СЕДЬМАЯ,

в которой я начинаю обживаться в новом мире, а Вальдемар желает развеять мое одиночество.

Да будет благословлена природа за неуживчивость, за завистливое соперничающее тщеславие, за ненасытную жажду обладать или господствовать! Без них все превосходные человеческие задатки остались бы навсегда неразвитыми.

И.Кант.

5 или 6 мая я проснулся довольно рано. По вчерашней договоренности с моим кузеном, я должен был сегодня "замещать" его в университете, и потому начал собираться. Вальдемар еще подремывал в своей комнате, а мы с Виолой на скорую руку завтракали на кухне. Сегодня юбилей: ровно пятьдесят лет назад Красная Армия вступила в пределы Индии. В радиопередаче, посвященной этому событию, процитировали Павла Когана:

И мы еще дойдем до Ганга,

И мы еще умрем в боях...

Виола собиралась в Щедринку (когда я замещаю Вальдемара в университете, она предпочитает там не появляться). Вот кто действительно понес урон -- моральный урон от моего появления. Даже и не знаю, чем утешить ее.

В "Автово" новый частный фотокиоск: надо сдать на проявку пленки, отснятые мной в прошлое воскресенье в Павловске, чьи ансамбли, естественно, остались нетронутыми войной, которой не было.

В шумном, многолюдном вестибюле философского факультета меня встречает комсорг Руслан:

-- Вальдемар, не забудь: сегодня в три летучка. Передай, кого из наших увидишь. Только не забудь!

На втором этаже в уютной аудитории с пианино собралось несколько философов-античников, а Катя (есть эквивалент в моем мире!) с видом хозяйки аристократического салона играет на пианино студенческий гимн. Один из студентов, Самуил бен Ионатан Шифаревич, единственный из присутствующих знающий латынь, негромко подпевает. Все меня знают и приветствуют. Я возвращаю Самуилу (которого отродясь не знал в своем мире) пластинку с модернистскими вариациями на темы Вагнера, которую брал Вальдемар. Я напоминаю о летучке Альгирдасу Томикявичусу, уже успевшему отслужить в армии штабным писарем литовцу.

Своих давних (еще по демократической России) друзей я нахожу играющими в преферанс в отдаленной аудитории. Все они комсомольцы: и коммуникабельный Борис, в совершенстве постигший софистическое искусство, и ироничный скептик Андрей Титомиров, давший мне когда-то телефон баркашовцев (здесь он убежденный германофил, и носит в петличке студенческого вицмундира миниатюрный портрет Ганса Дельбрюкка), и обстоятельный поляк Андрей Малиновский -- человек без родины (до сих пор из деликатности не могу выяснить его отношение к пакту Молотова Риббентропа). Они и не догадываются, что мне известно об их альтернативном антикоммунизме в мире Нюрнберга, Мальборо и Интифады. Но я не подаю вида.

-- Какая у нас сегодня тема семинара по политологии? -- спрашивает Борис.

-- "Критика мелкобуржуазных аспектов национал-социализма", -- я в курсе.

-- Что там со стипендией?

-- Должны повысить. Я (то есть Вальдемар) вчера заходил в бухгалтерию.

-- Как здоровье твоей супруги? -- бестактный вопрос, сам ведь женат.

-- Да все в порядке. Скоро партию заканчиваете?

Андрей Титомиров рассказывает анекдот про Сталина:

-- Поехал Сталин в США. Встречается с Рузвельтом. Разговор заходит о преступности. А в США, надо сказать, полиция стреляет с бедра и без предупреждения. Рузвельт -- Сталину: "Не веришь?" -- "Нет". -- "Ну давай!" Взяли по автомату, пошли. Ну, тот своих знает -- им мало не показалось! А Сталин ходил-ходил: везде люди как люди. Наконец, видит -- идут строем: все в кожанках, взгляд настороженный. Он всех перестрелял, приходит в наше посольство, а ему посол говорит: "Иосиф Виссарионович, у нас тут приехала делегация к американским рабочим, а какой-то идиот всех перестрелял!" -- и продолжает: -- А вы знаете, почему арабы присоединились к национал-социализму, а не к нашему коммунизму? -- Я знал, почему, но промолчал.

-- Дело в том, что в дословном переводе на арабский язык слово коммунизм означает "несправедливое разделение награбленного", а слово "социализм" -- "справедливое разделение награбленного"...

-- Так это готовый тост! -- воскликнул Борис. -- Так выпьем же за то!..

-- Вы знаете, где у нас будут военные сборы?

-- Нет. А что, ты уже узнал?

-- Да. Как вы относитесь к сопкам Маньчжурии?

-- Так что, на Дальний Восток поедем? Вот хорошо, я там никогда не был!

-- Ну, и не много же ты потерял. Там жуткий климат и тучи комаров.

-- Постой, так ведь комары только в тундре.

-- Не веришь -- проверишь.

Потом все стали почему-то говорить о снах, а Малиновский сказал по этому поводу:

-- Я давно подметил, что конструкция, то есть режиссура сна зависит от умственного уровня, то есть начитанности человека. У людей попроще соблюдается это... аристотелевское правило единства места, действия и времени. А у людей образованных гораздо сложнее композиция: присутствует действие "за кадром" и "мысленная предыстория" событий.

Потом все стали считать общую сумму прожитых лет, и получилось 87. Тут же пришла миниатюрная Аллочка, подружка моей (то есть Вальдемаровой) супруги, поинтересовалась у меня, где она, и спросила, что это за поэт, у которого есть такая строка:

Без тебя и в Москве грусть...

Я предположил, что это кто-то из декадентов (чуть не сказал из Серебряного века"), но оказалось, что это какой-то современный московский поэт с претензией на диссидентство. Андрей Титомиров сказал, что "такое дерьмо" его не интересует, и показал нам небольшой синий том Избранного из дневников Эрнста Юнгера.

Потом мы заторопились на семинар. Мой доклад на оном состоял из краткого сообщения о социальной окраске событий 34-го года в Германии и их влиянии на последующую историю Рейха.

День пролетел абсолютно незаметно, и в три часа я подошел к актовому залу на собрание комсомольского актива. Среди пришедших я с удивлением заметил одну мою знакомую с отделения философии науки, которая в моем деполитизированном мире подрабатывала в мухинском училище натурщицей. Кроме нее было множество совершенно незнакомых мне людей (при моей отличной зрительной памяти я там, у себя, знал в лицо почти всех студентов философского факультета). Двое из незнакомцев поздоровались со мной. Наконец появился Руслан и роздал всем присутствующим маленькие брошюрки с тезисами к начинающемуся в эти часы XXX съезду КПСС в Москве.

За Русланом появился секретарь Университетского комитета ВЛКСМ и начал заседание. Он представил нам инструктора Василеостровского райкома Арона Рувимовича Кизякберга -- длинного тощего еврея, который сразу же взял широкий аккорд:

-- Как вы все, товарищи, знаете, тезисы к XXX съезду КПСС помимо всего прочего предусматривают повышение бдительности и бескомпромиссную борьбу со всевозможными проявлениями антисоветского космополитизма. Товарищи, наш идеологический враг не дремлет, и неустанная борьба с космополитами -- долг каждого советского человека. Антисоветские круги Великобритании и США делают ставку именно на космополитические круги в силу их патологической ненависти к нашему государству, советскому строю и русскому фольксгейсту... И чем более очевидна бесперспективность этой ненависти, тем более беспардонно и параноидально ее проявление. Пользуясь либерализацией советским правительством правил поступления в высшие учебные заведения, космополиты активно проникают в их стены с целью разложения советской науки и использования академической трибуны для своих человеконенавистнических планов....

Кивавший в такт речи инструктора Руслан воспользовался паузой в его речи для своей реплики:

-- Выявим, Арон Рувимович, и обезвредим. Постараемся.

Я едва не расхохотался на весь зал.

Жара достигла апогея, когда я вышел из историко-философского корпуса. Сидящий Ломоносов провожал меня взглядом до самой троллейбусной остановки. Девушки-студентки, ожидающие транспорта, все как на подбор -- в легких длинных платьях, а поверх них темно-сизые студенческие тужурки с кокетливо подвернутыми манжетами. И так же, как в моем мире, долго, отчаянно долго не было троллейбуса. Наконец он появился в перспективе Университетской набережной. Люди встрепенулись и приготовились к приступу.

На Невском во всю торговали мороженным в виде факелов -- "Факельцуг", а у Казанского собора милиция разгоняла немногочисленных анархистов. На платформе метро немец-турист спросил меня на родном языке, как доехать до "Московской". Я показал ему на схеме метрополитена уже в вагоне. Когда поезд остановился на станции "Площадь Мира", ко мне обратился только что вошедший баптистский проповедник с увещеванием, соответствующим его убеждениям. Я отвечал, что у нас есть наши славянские боги, и уповать на каких-либо импортных богов -- самое настоящее предательство. Не успел я перечислить по его просьбе славянских богов, как мы приехали на пересадочный Технологический институт, и я вышел из вагона вместе с массой людей. В поезде, идущем, по объявлению машиниста, "только до Автово", девочка лет тринадцати везла в плетеной корзинке крупного кота, который из страха перед подземельем громко орал на весь вагон. На Автово (было уже пять часов тридцать пять минут) я купил факельное мороженное и германский ежегодник "Рейх" за прошлый год. Парило как перед дождем. На остановке, куда подходил автобус-двадцатка, ругались на чем свет стоит муж и жена алкоголического вида. В переполненном автобусе можно было не опасаться контролеров, да и действовали они при данном социальном строе как-то более застенчиво. Крупные капли дождя западали с темно-сизого неба, когда я уже входил в подъезд своего дома.

Вальдемар был один и готовил себе перекусить на кухне шпроты, бутерброды с сыром и чай. Я коротко рассказал ему о произошедшем в университете и показал газету, найденную только что в почтовом ящике -- "Диссидентские посиделки", которую, по всей видимости, космополиты подбрасывают в почтовые ящики порядочных граждан.

-- Да, попадается время от времени такое дерьмо, -- сказал Вальдемар.

Я из любопытства стал читать. Эпиграфом к газете служили некрасовские строки:

Поэтом можешь ты не быть,

Но гражданином быть обязан.

На первой полосе в статье под заголовком "Заклеймим советский фашизм!" последними словами поносился Шеварднадзе.

-- А у нас он считается демократом, -- заметил я.

-- Да что им! По меркам диссидентов даже президент США -- фашистско-маккартистский лакей.

На второй полосе -- статья "Памяти Андрея Дмитриевича Сахарова, зверски убитого советскими спецслужбами десять лет назад". В ней меня поразила фраза: "С первых дней установления тоталитарного большевистского режима Сахаров вел бескомпромиссную борьбу со всеми проявлениями русского фашизма -- советизма".

-- Постой, но ведь Сахаров родился в 1921 году! Он никак не мог бороться с советизмом с первых дней советской власти!

-- В этом-то вся соль анекдота!

На следующей странице публиковался мартиролог диссидентов, расстрелянных в первом квартале 1996 года, а последняя, четвертая полоса целиком была посвящена рубрике "Враги и предатели". Из двух статей в первой был заклеймен Сергей Курехин, некогда близкий к диссидентству лидер "Поп-механики", а ныне принадлежащий к исследовательской группе директора Ленинградского НИИ геополитики Дугина. А во второй содержался призыв к ленинградцам-петербуржцам не приобретать и не читать погромно-антисемитского сатирического журнала, издаваемого Ленинградским отделением ДОСААФ, "Смеюсь над сатириками". Редколлегия газеты была анонимна, но стиль, лексика и ряд формулировок напоминали нескольких известных в демократической России политиков и журналистов.

Когда газета была отправлена в надлежащее место, Вальдемар, все это время внимательно следивший за выражением моего лица, сказал мне:

-- Я замечаю все увеличивающуюся твою тоску. Но позволь предложить тебе средство.

Вот так я всегда начинаю разговор издалека, если не от Рода, то уж от Кия. Просто поразительно наблюдать себя со стороны.

-- Что ты имеешь в виду?

-- Тебе надо познакомиться с девушкой, -- и сразу оговорился. -- Нет, ты не подумай, что я перефразирую Гессе, но...

-- А что, ты уж и кандидатуру подобрал?

Уж перед самим-то собой я не стесняюсь в выражениях; и он тоже.

-- Да, а что?

-- Боюсь, из этого ничего не получится. Я, как я понял -- лицо квазигосударственное. А стало быть, моя личная жизнь неизбежно оказывается под государственным контролем. Я ведь по сей день пишу аккуратные еженедельные отчеты в известное ведомство. Да и потом, зачем портить кому-либо жизнь, я ведь еще надеюсь выбраться отсюда...

-- Куда? -- с самой крепкой иронией спросил он. -- Если оставить в стороне родственные связи, что ты потерял?! Жалкую стипендию в тринадцать советских рублей? Синтетическое питье из "развитых" стран, сбываемое в развивающиеся? Лицезрение сатириков, на которых клейма ставить негде, и которых хлебом не корми, дай посрать людям в душу? Из твоего повествования о ваших злоключениях я единственного никак не пойму: ради чего все это? во имя чего? Кому вы хотите всем этим доставить удовольствие? Создается впечатление, что у вас вся страна живет по христианской заповеди о пощечинах. Но ведь так же не бывает?! И это лишний раз меня убеждает, что наша страна может жить или при тоталитаризме, или вообще жить не может.

Не успел я ответить на это, что когда герой одного фантастического рассказа на машине времени попал в свою мечту, в ту же минуту он понял, что покинул единственное пригодное для него место обитания, как надрывно зазвонил телефон. Это был Владик Борин -- наш общий с Вальдемаром друг. Он звонил по международной линии из Марбурга, где уже год учился в университете по советско-германскому студенческому обмену (Вальдемар рассказывал, что председатель германской комиссии пришел в восторг от его расового типа: Владик был земляком Ломоносова). Пока Вальдемар на русско-немецкой смеси переговаривался с Владиком, раздался звонок в дверь -- пришла Виола. Она уже научилась распознавать нас по выражению лица: у Вальдемара оно было куда жизнерадостнее и самоувереннее.

Вечером по телевизору немецкий киножурнал о праздновании 1-го Мая: титры предупреждали: "Евреям и их родственникам смотреть не реккомедуется". Горны, сияющие небеса, улыбки людей; престарелый Курт Вальдхайм, которому члены гитлерюгенда в белых рубашках и коричневых шортах дарят цветы; празднично иллюминированный Большой Зал Рейха, салюты в виде распускающихся роз и маков; немецкая рабочая семья -- отец, мать и трое ребятишек -- собрались вечером у огромного телевизора; студенты-ботаники Гамбургского университета сажают тонкие липы; в венском Пратере открываются фонтаны; сверхплановые фольксвагены сходят с конвейера на заводе в Кракау; молодожены получают в подарок от бургомистра экземпляр "Майн Кампф"; в далеком гарнизоне вермахта на Мадагаскаре поднимается по флагштоку государственный флаг; космонавты на орбитальной станции Дойч Вельт слушают токкаты. Потом сажусь за написание истории СССР и демократической России. Уже приближаюсь к концу, сегодня должна быть написана глава о чеченской войне.

 

АВЕНТЮРА ВОСЬМАЯ,

в которой я выражаю свое презрение к детективному жанру, а МГБ признает свою ошибку.

Внутриполитическое положение страны характеризуется морально-политическим и идейным единством всех классов и социальных групп, всех наций и народностей, составляющих советское общество.

Страны мира

В ночь с восьмого на девятое мая мне приснился кошмарный сон. Вообще-то я с детства научился регулировать свои сновидения, но в тот раз суровый Утгард бесцеремонно вторгся в мой уютный и обустроенный Мидгард.

Снится мне, что я -- не я, а немецкий еврей престарелой наружности. И будто живу я в самый разгар тридцатых годов. Будто бы у моих родителей --зажиточных торговцев -- хорошая усадьба в шагаловском стиле. И будто бы я -- Вениамин бен Даниэл Шофец -- выхожу в свой сад и слышу разговор двоих слуг (тоже евреев). Они спорят, могут ли только евреи вкушать мацу, и приходят к выводу, что только евреи. Потом ко мне приходят две мои знакомые еврейки лет пятнадцати (одна из них должна вскоре стать моей женой) и играют со мной в теннис. Потом мы идём в город погулять и встречаем по дороге факельное шествие национал-социалистов. Стоящий рядом с нами русский купец, бежавший из Советской России, сокрушается (на русском): "Господи, и здесь социализм!" Потом к нам подходит высоченный штюрмер, очень похожий на Нильса из истории про диких гусей -- занимательной географии Швеции. Этот Нильс совершенно бесцеремонно снимает с шеи моей невесты драгоценное ожерелье, а я ничего и ответить не могу. В отчаянье я бегу по улице и вижу, как в еврейском ресторане несколько скрипачей на визглявых скрипках очень противно и&#